XI. Договор

Василиса

– Черепно-мозговая травма легкой степени, – вынес свой вердикт Герман, подтверждая поставленный Артемом диагноз. – На три дня выпишу тебе больничный. В принципе, тебе и так полагаются выходные, но без больничного, боюсь, ты все равно придешь сюда, как обычно, – вздохнул главврач, подошел к одному из бесчисленных шкафов, открыл его, поставил на стол два пузырька и одну коробочку с таблетками, после чего снова вернулся в офисное кресло. – Все это время принимай обезболивающее два раза в день во время еды, зелье от отеков три раза в день после еды и зелье от головокружения перед сном. Судя по КТ, – Герман еще раз приподнял снимок и задумчиво рассмотрел его в свете настольной лампы, – у тебя ничего серьезного, но палка была приличная. Заметишь любые ухудшения – приходи сюда обязательно, будем разбираться. Хорошо?

Я снова стояла в кабинете Германа – уже в третий раз за сутки, притом что раньше едва ли бывала здесь хотя бы раз в неделю.

После того как я немного успокоила Леву и отправила его на попечение Артема в ординаторскую, от всей души надеясь, что за это время племянник главврача не успеет слишком плохо повлиять на него, Герман направился в морг взглянуть на тело Марины и отдать все необходимые распоряжения. Меня он попросил дождаться его в приемном отделении. Когда главврач вернулся, он сказал, что и не подумает говорить со мной, пока я не покажу ему результат своего МРТ или КТ – Тимофей показал ему палку, которой меня ударили. Пришлось отправиться на томографию. Как сотрудницу, да еще сопровождаемую Германом, меня пропустили без очереди. После этого Герман взял снимок КТ и отвел меня к себе в кабинет, чтобы изучить его, осмотреть меня и выписать лекарства. Осмотр уже закончился, и теперь я стояла перед главврачом, слушая, что он говорит.

Голова, особенно затылок, болела и гудела, в горле снова скрутился тошнотворный комок, который, надо отдать должное Артему, ненадолго исчез после чая. В носу чувствовалась неприятная сырость, хотелось помолиться Купале и Костроме, в которых я уже не очень-то верила, чтобы снова не пошла кровь.

В ответ на слова главврача я вяло кивнула и при этом постаралась не сводить с него как можно более холодный и упрекающий взгляд. Когда на душе паршиво, нужно что-нибудь разгромить, но, если все совсем плохо, можно перейти на другую стадию, не менее ужасную, но очень привлекательную – начать обвинять кого-нибудь в том, в чем виноват только ты сам. А ситуация сейчас складывалась именно такая. Морально я чувствовала себя намного хуже, чем физически, а Герман со своими запретами лезть в дела убитых как нельзя лучше подходил, чтобы повесить на него хотя бы часть обвинений в смерти Марины.

Я не могла поверить в то, что она умерла. Еще несколько часов назад она звонила мне, говорила своим всегда бодрым голосом, наверняка улыбалась всегда добрыми глазами. А теперь ее нет. Кто-то взял и оборвал ее жизнь легким движением руки, сжимающей нож, будто перерезал нить, на которой висела марионетка. Больше Марина никогда ничего не скажет, не улыбнется, не засмеется. А рядом с Левой больше никогда не будет матери. В моей памяти навсегда останется выражение его заплаканного лица, когда он подбежал ко мне и спросил, правда ли, что его мама умерла.

Почему именно Марина? В мире столько ужасных людей! Даже я намного хуже. Почему выбор убийцы пал на нее?

Глупый вопрос. Убийца хотел избавиться от улик. Теперь, когда я пришла в себя, догадаться было несложно. И если бы не я, улик бы не было. Я виновата, снова виновата в смерти человека. И это после стольких попыток исправиться. Наверное, я так и останусь преступницей, из-за которой умирают люди, причем не только плохие, но и абсолютно невинные.

Эта мысль давила на голову тяжелой плитой, а от понимания, что я жалею себя, тогда как должна жалеть Марину и Леву, становилось еще хуже. Еще и чертов Хоффман под конец нашего с ним долгового чаепития надавил на больную мозоль – напомнил про скрываемое мною убийство в поселении… Впрочем, я снова вернулась к жалости к себе.

В глубине души меня тешила мысль, что, если бы Герман согласился вызвать СБМС, они успели бы приехать до визита убийцы, и с Мариной бы ничего не случилось. К тому же его недавняя фраза о том, что даже после ее смерти не стоит обращаться в соответствующие органы, возмутила меня намного сильнее, чем его прежние слова. Поэтому сейчас я делала то, чем так любила заниматься всегда, – бежала от одних мыслей, цепляясь за другие.

Стараясь не думать о том, что виновата в смерти Марины, я сосредоточилась на двух Хоффманах: страху, что Артему от меня что-то нужно и он все же может узнать о моем преступном прошлом, за что меня наверняка выгонят с работы, если не посадят, и злости, что Герман хочет позволить убийце разгуливать на свободе и скрыть целых две насильственных смерти, одна из которых – смерть его подчиненной. Неплохо было бы еще догадаться, что же такого Марина нашла в организме Змеева, раз убийца так перепугался, но что толку еще сильнее захламлять и без того гудящую голову, если Герман все равно намерен выставить смерть аспида как следствие инфаркта?

– Судя по твоему недовольному лицу, Василиса, ты едва ли услышала все мои рекомендации, – поймал меня, будто учитель школьницу, Герман.

Я вздрогнула, потому что ушла в свои мысли и в какой-то момент действительно перестала слушать. В конце концов, я все равно ведь прекрасно знаю, как лечить пациентов с сотрясением.

– Думаю, это потому, что я так и не поговорил с тобой о произошедшем и Службе безопасности магических созданий.

«А еще потому, что из-за меня погиб хороший человек и хорошая мать. И я не знаю, что мне с этим делать».

– Извините, что не слушала. Но да, это из-за этого, – ответила я вслух и еще пристальнее посмотрела на Германа.

Может, он скажет что-нибудь, что отвлечет меня от чувства вины сильнее, чем страх и злость.

– Стоило ожидать, – снова вздохнул главврач. – В таком случае попробую объясниться, только не перебивай меня и выслушай до конца, хорошо?

Я кивнула. Учитывая то, что говорить я не люблю, мне в принципе странно кого-то перебивать.

– Отлично. А то со всем этим я уже начинаю забывать русские слова. Не дай Бригитта, кто-нибудь еще умрет – вообще