в отличие от тех моментов, когда она уговаривала меня помочь с оборотнем или интересовалась, не убийца ли я, в ее голосе даже при желании нельзя было уловить насмешку или теплоту.

– Спасибо.

И она ушла. Теперь ее останавливать было бессмысленно. Но хотя бы она уже не шаталась, так что я почти не жалел о потраченном долге.

Дверь Василиса за собой прикрыла, но не до конца, поэтому я отчетливо расслышал ее шаги. И шаги еще одного человека, который быстро шел по тому же коридору. Услышал я и тишину, когда оба остановились, и их последовавший разговор.

– Василиса!

Взволнованный, но мягкий и приятный мужской голос принадлежал Герману. Я отчетливо представил высокий силуэт дяди.

– Тимофей позвонил мне и рассказал, что произошло. Как ты себя чувствуешь?

– А как вы себя чувствуете? – резко поинтересовалась Василиса.

После этого я решил открыть дверь, чтобы лучше уловить разговор. Все равно на меня не обратили бы внимания. Судя по слегка смятым свитеру и халату и немного растрепавшимся волосам, Орлов был прав – Герман спал, а его разбудили. Что ж, из-за простой пропажи Василисы делать этого действительно не стоило, но смерть одного врача и ранение второго – это совсем другое.

Герман растерянно молчал, не понимая, к чему такой вопрос. Я тоже не понимал, но ответ пришел сам собой.

– Вы говорили, я должна подтвердить, что Змеев умер от инфаркта, даже если это не так. Что он просто неприятная личность, с которой, возможно, решили поквитаться из личных соображений. Говорили, что, если я позвоню с СБМС, многие наши врачи рискуют остаться без работы и дома. Что же в итоге? Один наш врач сохранил работу и дом, но, будучи подростком, лишился матери, а второй – и вовсе жизни. Вы довольны? Будем и дальше сидеть сложа руки и ждать, кто станет следующей жертвой?

Спокойный голос ведьмочки лился, как ручеек, но бил словами, будто шторм. Судя по всему, Орлов и тут оказался прав – Василиса ходила к Герману. Тот, правда, отказал ей в расследовании смерти Змеева, и я прекрасно понимаю почему. Но теперь он, бедный, не отвертится – слишком любит ведьмочка совать нос в чужие дела. И, хоть она и молчала об этом со мной, ее сильно задела смерть подруги.

Герман молчал долгие несколько минут, а затем заговорил очень медленно, тщательно подбирая слова:

– Послушай, Василиса, мне очень жаль, что все так произошло, хотя ни Марине, ни Леве, ни даже тебе моя жалость не поможет. Безусловно, моя вина в произошедшем есть. Но и рубить сплеча, вызывая СБМС и не думая, какие будут у этого поступка последствия, тоже нельзя. Сейчас мы все в шоке – в буквальном смысле все, учитывая, что Тимофей написал сообщение о смерти Марины в общей группе. Нужно успокоиться и подумать, что делать дальше, и мне, и тебе, и всем остальным. Хорошо?

– Произошло второе подряд убийство ни в чем не повинной женщины, на этот раз явное, и вы считаете, что нужно еще о чем-то думать?

– Да, Василиса, именно…

Не знаю, что хотел сказать Герман, но договорить он не успел – его перебили.

– То есть это правда, да? – прозвенел на весь коридор срывающийся мальчишеский голос. – То, что пишут в группе. Мама… она умерла?

Герман и Василиса синхронно повернулись в ту сторону коридора, которая ведет к ординаторской от главного входа в больницу. Оттуда к ним со всех ног бежал мальчишка. Мелкий, темноволосый, с немного раскосыми глазами – настоящий якут, не то что мать. Лева Исаев. Самый младший врач нашей БСМП, насколько я знаю, он совсем недавно получил первый паспорт. Сейчас его щеки раскраснелись от бега, а из глаз текли слезы. Вот кого-кого, а его мне было жаль вполне искренне. Никому не пожелаешь проснуться и узнать о смерти матери, так еще и из беседы злых, острых на язык сверхъестественных медиков.

Он остановился перед Германом и Василисой и, пытаясь отдышаться, отчетливо вгляделся в их лица. Может, Лева и вундеркинд, но еще он ребенок. В отличие от всех нас он пока не научился обходиться без ложных надежд на то, что все вокруг – глупый розыгрыш и на самом деле все хорошо. Наверняка он впервые столкнулся с таким глобальным горем, как потеря дорогого человека.

– Лева… – тихо, как и всегда, протянула Василиса.

Интонация в ее голосе стала прямо противоположной той, с которой она говорила с Германом. Теперь в ее голосе слышались мягкость и осторожность. Она помолчала, может, пытаясь подобрать нужные слова, а может, из-за своей нелюбви к тактильности собираясь с мыслями, прежде чем протянуть к мальчику руки.

– Иди сюда.

Тот будто на автопилоте приблизился к ведьмочке и прижался к ней, спрятав голову у нее на плече. А затем, видимо, догадавшись, что надеяться не на что, расплакался в голос. Почему-то в нашем мире многие считают, что мужчины и мальчики плакать не должны. Но я очень даже понимаю его. Как не разрыдаться, когда мать умерла?

Василиса какое-то время позволяла ему прижиматься к себе и пыталась успокоить его, поглаживая по вздрагивающим плечам, но, несмотря на весь альтруизм, надолго ее не хватило. Ведьмочка отстранила Леву от себя, не убирая, впрочем, рук с его плеч. Паренек с трудом сфокусировал на ее лице взгляд своих зареванных глаз. Дышал он все еще судорожно, как ребенок после истерики.

– Лева, послушай меня, – попросила его Василиса.

Именно попросила. Я подумал о том, что ведьмочке, с ее умением так быстро меняться и из холодной разъяренной фурии превращаться в заботливую девушку, стоило бы пойти в актрисы.

– Послушаешь?

Мальчик несколько раз быстро кивнул.

– Скажу тебе честно, я не умею успокаивать детей. И подростков тоже. Но я могу сказать тебе правду. Да, твоя мама умерла. А точнее, ее убили. Сейчас у тебя шок, тебе грустно, а потом станет еще хуже, будет чертовски, чертовски больно принять, что ее больше нет. Я не смогу унять эту боль, хотя мне очень хотелось бы. Но я могу пообещать, что найду того, кто сделал это с Мариной, и заставлю его пожалеть об этом. Если тебе хочется рвать и метать или просто еще поплакать, можешь выплеснуть все на меня.

Василиса говорила и говорила, как будто кроме нее и Левы больше никого нет. Может, так ей и казалось. И Леве тоже, потому что он снова прижался к Василисе и разревелся. А на ее лице, на удивление, даже не появилось обычной для тех моментов, когда кто-то