не готовы к браку, к совместной жизни. Сейчас ты слаб и нуждаешься в помощи, но что будет, когда ты выздоровеешь, Андрей? Ты думал об этом?

– Зачем об этом думать? – Лисовский удивился. – Будем жить. Как все.

– Как все? – я усмехнулась. – То есть ты будешь принимать решения, а я слепо им подчиняться? Не смогу работать, помогать больным, потому что это неприлично для твоей жены? А что для неё прилично? Сидеть дома и солить огурцы?

Я не собиралась кричать, но голос повышался под воздействием эмоций. С каждым словом я распалялась всё больше и не могла это остановить.

– Ты не можешь постоянно мне запрещать, обосновывая это лишь тем, что ты так сказал. Ты не можешь всё решать за меня. Это моя жизнь, и я имею право на собственное мнение.

Я вскочила, негодуя. На себя, что сорвалась. На Лисовского, что он лежит здесь, слабый, беспомощный, и смотрит на меня, вместо того чтобы кричать в ответ.

Отвернулась, пытаясь взять себя в руки. От частого, сбивчивого дыхания кружилась голова. Я чувствовала, как содрогаются мои плечи. Почему у нас всё так выходит? Нет, почему у нас не выходит даже спокойно поговорить? Почему опять заканчивается тем, что я кричу на него?

– Прости, я не хотела, прости меня, – проговорила, не оборачиваясь. Была уверена, что, если посмотрю на него, точно расплачусь.

– Катя, – одно это слово заставило меня застыть, вслушиваясь. – Чего ты хочешь, Кать?

Я повернулась. Такое следует говорить в лицо.

– Может, нам не стоит пытаться? Может, пора признать, что это была ошибка, и развестись?

– Развестись? – растерянное выражение сошло с его лица, стало нечитаемым. – Ты хочешь развода?

– А это возможно?

– Возможно, – медленно, будто нехотя произнёс он, поясняя: – Но ты должна понимать, что развод уничтожит нас. Он может длиться многие годы, да и причина должна быть уважительной. А их не так много.

– Какие причины считаются уважительными? – мне стало любопытно.

– Доказанное прелюбодеяние – в присутствии двух свидетелей.

– Что? – я попыталась это представить.

Лисовский хмыкнул, но смешно ему не было.

– Ещё монашеский постриг, отсутствие супруга вроде дольше пяти лет и неспособность к брачному сожительству. Выбирай любую.

От кривой ухмылки Андрея мне сделалось больно. Что я творю? Зачем затеяла этот разговор?

– Кстати, я ведь сейчас неспособен к брачному сожительству. Ты можешь использовать эту причину. Петухов подтвердит.

– Андрей…

– Не бойся, я всё подпишу и дам денег на стряпчих, – его голос тоже повышался, становился твёрже. – Если ты решилась на развод и готова погубить нас троих, я не стану тебе препятствовать.

– Почему троих? – этого я не ожидала.

– Потому что Мари это тоже затронет. Я думал, мы с тобой сможем выправить документы, удочерить её, чтобы в будущем она могла сделать хорошую партию. Но после развода родителей её не пустят на порог приличного дома.

Я почувствовала себя чудовищем. Всхлипнув, выскочила из комнаты. Пробежала, ничего не замечая до задней двери, рывком распахнула её. Судорожно вдохнула морозный воздух, который обжёг холодом. Но это мне и было нужно – заморозить боль, клокотавшую внутри.

Я облокотилась на перила, покрытые тонким слоем снега. В вечерней мгле белели лохматые кусты и клумбы. Звёзды ровно мерцали на чёрном небосводе.

Никому и ничему не было дело до того, что творится в моей душе. Я почувствовала, как по щекам катятся горячие слёзы, но даже не стала их смахивать.

За спиной скрипнули доски крыльца. Я обернулась. На пороге стояла Маша в домашнем