В мастерской мы провели несколько часов. Наталья делала первые наброски будущего портрета. Машка старалась сидеть, не двигаясь, но это ей удавалось на пару минут, потом она отвлекалась и меняла позу. Мы много разговаривали, смеялись. По очереди ловили Марусю, чтобы усадить обратно.

Время пролетело незаметно. Я опомнилась, лишь когда служанка пришла звать госпожу на обед. После мы снова отправились на прогулку. Потом я купала Машу и укладывала для дневного сна.

Игнатий подстерегал меня под дверью спальни, когда мы возвращались с ужина.

– Катерина Павловна, ваш супруг очень просит навестить его, – проникновенно начал слуга, – и коли позволите…

– Не надо, – я вздохнула, – сейчас приду.

– Я с тобой, – обрадовалась Машка, которая сегодня провела весь день со мной и не видела отца.

– Маш, лучше ты навестишь папу утром, сейчас нам с ним нужно поговорить вдвоём.

– Про взрослое? – с пониманием отнеслась Маруся.

– Да, маленькая, про взрослое, – я снова вздохнула.

Проще было взять с собой малявку. При ней Лисовский не станет меня отчитывать или ругаться. Однако я решила не поддаваться трусливому малодушию. Думаю, Андрей уже созрел, чтобы поговорить по-взрослому. Без всех этих патриархальных приказов и запретов.

И всё равно ужасно волновалась. У двери своей бывшей комнаты застыла, собираясь с духом, чтобы постучать. Если бы он для меня ничего не значил, было бы проще сохранить ясный рассудок. А так я не знала, чем закончится наша беседа.

Спустя полминуты поняла, что ещё немного, и я вовсе не решусь туда зайти. Поэтому занесла руку и тихонько стукнула костяшками пальцев.

Игнатий открыл дверь, поклонился и вышел, оставив меня внутри. Я нервно вдохнула. Здесь всё было по-прежнему. На тумбочке у кровати кувшин с морсом и два стакана, в одном – широкие тростниковые соломинки. У Лисовского от слабости не всегда выходило держать голову, чтобы сделать глоток. На столе – медный таз с водой и тряпицы для обтираний. На стуле – стопка чистых рубашек для быстрой смены.

Спёртый запах больничной палаты, который не выветривается никакими открываниями окон. Пока жила здесь, почти перестала замечать, а сейчас он сразу шибанул в нос.

Я отвлекалась на всякие мелочи, страшась посмотреть на Андрея.

– Ты меня наказываешь? – глухо спросил Лисовский.

Я подняла на него взгляд. Он по-прежнему лежал, откинувшись на подушки, не в силах самостоятельно подняться. Бледное лицо, запавшие глаза с тёмной обводкой, заросший щетиной подбородок.

Все слова, которые я подбирала и, кажется, даже подобрала, вылетели из головы. Осталась только правда.

– Да.

– Я так и думал, – он усмехнулся одним уголком губ.

Так знакомо.

Я подошла. Присела на край кровати ближе к изножью, разглядывая рисунок на покрывале.

– Андрей…

– Прости меня, Катя, – он первым нашёл слова.

– И ты меня прости, – сейчас всё это выглядело глупым ребячеством.

– Я сразу понял, что с тобой будет непросто, – Андрей протянул руку.

Движение было медленным, нерешительным, но дарило надежду, что мы сумеем найти общий язык. Однако я не спешила тянуться в ответ. Его ладонь замерла на покрывале в десятке сантиметров от меня. И больше не двигалась.

– Ты не вернёшься? – понял он.

– Не сейчас, – я покачала головой. – Нам стоит побыть раздельно, чтобы подумать и решить, как мы будем жить дальше.

– Что? – он не понимал.

– Мы поженились лишь потому, что оба считали, ты умрёшь во время операции, – Андрей хотел что-то возразить, но я выставила перед собой ладонь. – Подожди, дай мне сказать. Мы оба оказались