ночным улицам, среднестатистическую мамашу из Грина удар бы хватил. В цветных округах, где рождаемость, несмотря на все принимаемые меры, год от года неуклонно снижалась, ребёнок приравнивался к существу, едва ли не ангельскому. Без присутствия родителей или лиц, их замещающих, в сторону ребёнка представителям Эс-Ди не стоило лишний раз даже дышать — не говоря уж о том, чтобы проводить допросы. А законы Мегаполиса, как любят подчеркивать власти, едины для всех. Действуют они одинаково, что в цветных округах, что в Милке. Несмотря на то, что в Милке у каждого третьего несовершеннолетнего нет ни родителей, ни так называемых лиц, их замещающих — по крайней мере, официально.

Бабушки, дедушки, тётки, взрослые братья и сёстры об оставшихся без родителей детях худо-бедно заботятся, конечно — не бросать же на произвол судьбы. Но сообщать об этом властям и становиться опекуном официально не стремится никто — замордуют оформлением документов так, что жить не захочешь. Сам-то Виктор остался круглым сиротой, прибиться было не к кому, а большинство таких ребят забирали к себе родственники. Но документы не оформляли. Потому что — кто за тебя работать будет, пока ты за бумажками бегаешь? Или, например, соберёшь документы, угробишь кучу сил — а завтра вспышка, усыновленное дитя возьмёт, да помрёт. И на хрена оно было надо, спрашивается?..

Руководствуясь этой нехитрой логикой, становиться опекунами взрослые жители Милка не стремились. А у детей, оставшихся без родителей, главной задачей было не попадаться на глаза представителям власти — дабы не отвечать на неудобные вопросы. Эту науку сироты осваивали быстро. И эсдики в Милке, как понял сейчас Виктор на примере Круса, делали вид, что такого явления, как «ничьи» дети, попросту нет. Это было куда удобнее, чем разыскивать их, положенных по закону, но не существующих официально опекунов. А уж рождённый в вольном племени Яшка — по крайней мере, до тех пор, пока не станет совершеннолетним, — вовсе ночной кошмар любого представителя власти. Виктор вообразил себя на месте Круса и только головой покачал. Он отчего-то сомневался, что, выгоняя из табора, в качестве сувенира Яшке вручили документы. При условии, что они у него вообще были... Проклятые знают, сколько лет пацану на самом деле. Здесь, в Милке, всё просто: пока не борзеешь, тебя не трогают. Даже если Яшка зарежет кого-нибудь прямо на глазах у Круса, формально всё, что тот сможет сделать, это его задержать. Не причинив при этом, упаси Стражи, моральных и телесных повреждений. А дальше Крус обязан отыскать взрослого, отвечающего за Яшку, и вести допрос только в его присутствии.

В цветных округах, где каждый вдох любимых чадушек находился под контролем родителей, это предписание Инструкции казалось естественным и логичным. В Милке оно не работало. Даже если Крусу известно что-то о незаконной деятельности Яшки, последний человек, которому он о ней расскажет — коллега из цветного округа.

«А чего ты к пацану прицепился-то? — немедленно подтвердил умозаключения Виктора Крус. — Ведёт себя прилично. Жалоб нету».

«На что он живёт?»

«Не знаю, не интересовался. Не было повода для вмешательства в частную жизнь».

«Он попрошайничает».

«Не слышал о таком. Что поёт в кабаках — знаю. Ну, так многие поют, это не запрещено. Я и сам иногда пою».

«И тебе тоже за это платят?»

«Ни разу не платили. Ну, что поделать. Видать, паршиво пою». — Крус отправил ухмыляющийся смайлик и вышел из сети.

А Виктор, снова выругавшись, свернул плежер. Растянулся на кровати, закинул руки за голову. Объективно — повода цепляться к Яшке и впрямь нет. То, что парень мутит какие-то противозаконные дела — скорее всего, связанные с наркотиками, — к текущему расследованию не имеет отношения. А то, что личность он весьма загадочная — ну, так мало ли в Милке загадочных личностей.

Умение гонять на мотоцикле, распознавать «ставленый» удар, стрелять и холодным оружием к делу не пришьёшь. Если Яшка оказался выброшенным на улицу, к примеру, в те же двенадцать лет, что и Виктор, а сейчас, к семнадцати, выглядит преуспевающим, это означает одно: школу прошёл суровую. Что было на этом пути, остаётся лишь догадываться, но удивляться широкому набору навыков не стоит. Радует то, что здесь и сейчас он с Виктором — на одной стороне. Если, конечно, это не какая-то хитрая подстава, и Виктора не планируют ограбить, лишив и мотоцикла, и денег.

От Яшки можно ожидать чего угодно. Нож парень держал умело и по горлу Виктора полоснул бы так же ловко — в этом сомневаться не приходится. Однако успокаивало то, что у Яшки уже дважды была возможность его убить. Вчера, когда вёз в ночлежку — мог ведь завезти Проклятые знают куда, Виктор представлял собой крайне жалкое зрелище, — и сегодня, когда преследовал его в переулке. Оба раза они с Яшкой оказывались лицом к лицу, без свидетелей. Однако Яшка этой возможностью не воспользовался. А значит, живой Виктор для него предпочтительнее, чем мёртвый — по крайней мере, пока.

Чем бы ни занимался Яшка в действительности, и в чём бы Виктора не подозревал — он ведь тоже к нему присматривается, вопрос об ударе был не праздным, — сейчас это единственный человек, который может привести к цели. А значит, остаётся только молиться Стражам, чтобы обстоятельства не изменились... В голове давно крутилась ещё какая-то мысль, и Виктор наконец её поймал.

Яшка не вызывал у него отвращения — как парни у качелей. Хотя, объективно, мало чем от них отличался. Одни грабят, другой торгует наркотой — кто причиняет своими действиями больший вред, ещё вопрос. Но, тем не менее. Яшка казался по-своему честным. Виктор отчего-то был убеждён, что удара в спину может не ждать...

Нда. Милк на него и впрямь как-то странно действует. Надо побыстрее заканчивать и выбираться отсюда.

Проснувшись, Виктор с досадой осознал, что никаких каналов связи Яшка ему не оставил.

Браслеты, плежеры и прочие подобные девайсы в Милке не любили. Ходили легенды, что любой обладатель такого гаджета — по умолчанию «клиент» эсдиков, и за ним ведут едва ли не тотальную слежку. А большинству населения в Милке было, что скрывать. Поэтому расплачивались тут преимущественно наличными, в сеть выходили с древних стационарных компьютеров, а звонили из уличных таксофонов — на аппараты, установленные в квартирах. Если вообще звонили — большинство предпочитало просто добежать до родственника или приятеля и поболтать бесплатно, время здесь ценили меньше, чем деньги.

«Я сам тебя найду» — это было всё, что сказал Виктору Яшка.