с пар просто потому, что Люк попросил, и чуть не сорвалась в ночь, пьяная, забирать саму Еву с вечеринки. Да что говорить – Дрейк отвезла Еву к Наде еще в начале учебного года, когда не знала ее.

Маричева была для Тат незнакомой пьяной девчонкой, но та позаботилась о ней. Дрейк всегда помогала друзьям, но была у себя на первом месте. Так, по крайней мере, казалось Еве.

Ощущение холода и жесткости, которое исходило от Дрейк, на поверку оказалось силой. Она спокойно рассуждала о ненужности многих предметов, единственная не переживала во время сессии – говорила, что ничего не случится, если получить двойку.

Мол, есть вещи и похуже. И Ева ей верила: казалось, она знает, о чем говорит.

Ева рассказывала, как ее травили в старших классах новой школы. Истеричный учитель математики, заслуженный профессор, перед которым прогибались все, лишь бы не отхватить лишнего замечания, невзлюбил Еву с самого начала за спокойные, без страха в глазах ответы и неидеальное знание предмета. Ева унижаться не собиралась, и учитель выставлял виноватой ее за сорванные уроки, не учитывая свои истерики на грани психоза. Класс ополчился против Маричевой.

Ева помнила, когда рассказывала это Татум, поедая пиццу на этой самой кровати на каникулах: на глаза навернулись слезы, будто обида до сих пор больно жгла грудь. Учитель тот умер от приступа год назад, с бывшими одноклассниками она не общалась, а обидно было все равно.

Еще Ева рассказывала, как из-за отказавшегося ее обучать учителя она, глотая слезы, ездила к репетитору, чтобы сдать ЕГЭ, на что Татум лишь покачала головой.

– Надо было бить, – сказала она, – уведомить одноклассников, что это не их хреново дело, и на третий раз бить по лицу. Сразу. Чтобы как у собаки Павлова был рефлекс: не подходить, – уверенно кивнула Татум.

Ева нахмурилась.

– На третий?

– Первые два раза надо предупреждать. Мы же не звери, – усмехнулась она, а Ева поежилась. Тат выгнула бровь, скептично наблюдая за реакцией подруги, и вздохнула. – Ты сама сказала – тебя травили два года. Пацаны и девчонки. Что лучше: это или один-два раза ввязаться в драку, получить по зубам, промямлить об извинениях директору и затем оставшееся время жить спокойно, а? Почему мы про себя начинаем думать, когда уже поздно? До этого вечно думаем о других: что подумают, скажут, будут ли дружить, «так же себя не ведут». Знаешь, мы с моим другом в школе вели себя примерно одинаково. – Дрейк прямо посмотрела на Еву, она говорила серьезно. – Дрались, в переделки ввязывались, он, может, даже больше. Но. Угадай, кто угрызения совести испытывал по этому поводу, думал о последствиях, планы отхода составлял, а то вдруг что? Точно не он. – Татум цокнула. – Учись любить себя у мужчин, Ева. И бей первой.

Маричева восхищалась странной и непривычной философией Татум. Дрейк была той самой неожиданной героиней комиксов или книг, ожившей в реальности. Ей не нужно было стрелять молниями или управлять погодой, чтобы казаться человеком, наделенным суперсилами. Быть им.

Татум за два месяца с нуля подготовила открытие выставки и заработала на продаже картин. Она знала, кажется, сотню людей из разных направлений творчества и социальных слоев. В ее глазах Маричева видела опыт и догадывалась, что Дрейк повидала дерьма.

Она знала, что с Надей Татум делится бо́льшим, и не ревновала: Славянова сама пережила тяжелые времена. Насилие над ее телом сделало ее сильнее и благосклоннее к людям. На этом они с Татум сошлись: сломанные люди, очевидно, понимают друг друга лучше.

Потому что Ева Дрейк не понимала. Просто восхищалась ею.

– Какой бы ты была мелодией… – задумчиво проговорила Татум, перебирая подушечками пальцев гриф. – Не знаю на самом деле, я так давно не брала в руки гитару. – Она грустно усмехнулась. – Одно я знаю точно, – пальцы Дрейк замерли на струнах, она обернулась к Еве, – если бы ты была мелодией – я брала бы только звонкие ноты.

Маричева подавилась воздухом, захлебнулась фейерверком ощущений на сказанных хрипло словах. Рассудок выключился, и Ева сделала единственное, что сейчас могла: потянулась к Тат

Ева все еще была пьяна, но сейчас чувствовала себя как никогда трезвой.

Все ее существо тянулось к Татум, будто Маричева пыталась перенять часть ее способностей: дерзить, плевать на окружающих, сиять.

У Евы от переизбытка эмоций навернулись слезы. Татум повернулась к Маричевой, нависая над ней – телом, характером, личностью. Запустила пальцы в длинные волосы Маричевой, убирая их с лица Еве казалось, что чаще биться сердце не может, но оно взяло новые обороты: в ушах застучало, давление резко подскочило, ладони вспотели.

Короткое осознание того, что та загадочная Татум Дрейк, которую боится одна половина университета, а вторая презирает, которую стороной теперь обходят даже Примусы, которой Крис Вертинский, главный бабник района, предложил серьезные отношения; та Татум Дрейк, открывшая картинную галерею, куда в первый день пришло почти триста человек; та Татум Дрейк, которой восхищаются и которую ненавидят, находится сейчас с ней – Евой Маричевой.

Девчонке сорвало крышу, и черепицу разбросало по округе.

Она сейчас не с кем-нибудь, а с ней, с Евой. Взгляд Татум изменился.

Она выдохнула, прикрыла глаза. Хотела чего-то, сама не зная, чего. Пружина внутри наткнулась. И оборвалась.

Тат еще ничего не сделала, но Ева нутром почувствовала, как между ними что-то оборвалось. Та внутренняя связь истончились и начали угасать – она это увидела в открывшихся глазах Дрейк.

Татум выпрямилась. Выдохнула, мотнула головой, коротко облизала губы. Ева замерла.

– Это не то, чего ты хочешь, – хрипло проговорила Татум и мягко улыбнулась, видя изумленно выгнутую бровь Маричевой. – Тебе так кажется, но ты хочешь не этого, Ева.

Смятение бурей прошлось по телу.

– Тат, все нормально, я…

Ева попыталась оправдаться, если Дрейк боялась, что она не слишком трезва, или думает, что это начало глубоких отношений, то она ошибается! Ну, может быть… чувства у Евы были, только пока она не до конца понимала, какого рода и к кому – к Татум или к ее образу в голове Маричевой.

– Ты сейчас нащупываешь свои границы. – Тат с грустной улыбкой поджала губы, Румянец щипал ее за щеки. – Но, знаешь, в жизни нужно не только все попробовать, но и попробовать кое-что не попробовать. – Татум тихо хмыкнула себе под нос, оперлась локтями на колени, сев по-турецки, и посмотрела на девчонку. Снова – как на самое прекрасное, что видела. – То, что случилось бы между нами, было бы не экологично, поверь мне. Может, ты не знала, но секс никогда не бывает лекарством. Ни с кем и никогда – он, как и алкоголь, только временно притупляет чувства. Поиск – в твоем случае. – Дрейк произносила слова мягко, тягуче, с надеждой на то, что Ева ее поймет. – Пожалуйста, услышь именно то, что я хочу сказать, – с мольбой на благоразумие девчонки проговорила Татум. – Я тебя очень ценю, поэтому хотела бы, чтобы в случае, если между нами что-то произойдет – как развлечение или нет, – я была с тобой на сто процентов, понимаешь? Мне кажется, это честно чисто по-человечески. – Тат опустила голову, будто слова давались ей с трудом. Выровняла дыхание, удобнее уселась на кровати. Ева потянулась к Дрейк и взяла ее за ладони, прогоняя морок из головы. – А ты знаешь, что это не так. Я еще не