– Закройся.

Тат передернула плечами и хотела уже что-то сказать, но на втором этаже послышались шаги, и через секунду на лестнице появилась завернутая в халат, заспанная Ника. Ева выглядывала из-за ее плеча.

– Что за…? – Младшая Дрейк запнулась, увидев толпу парней на кухне, и кинула удивленный взгляд на сестру.

Татум лишь поджала губы и сказала:

– Аптечка.

Ника понятливо кивнула и скрылась в своей комнате. Ева осталась стоять на лестнице. Вертинский переводил неоднозначный взгляд с полуголой девчонки на Татум. Дрейк потерла пальцами переносицу: начинала болеть голова.

– Ты действительно не проигрываешь, – с каким-то болезненным одобрением буркнул себе под нос Вертинский.

Тат закатила глаза и зыркнула в сторону Евы.

– Иди в комнату, – устало проговорила Дрейк, словно непослушному ребенку, но свою реплику дополнила взглядом, который говорил: «Нечего тебе здесь делать». – Садитесь, – обратилась она к парням, показывая на барные стулья на кухне. Саня уже лежал на диване. Дрейк вопросительно посмотрела на Криса, но тот покачал головой: с парнем не было ничего серьезного. На кухне появилась Ника с внушительной аптечкой под мышкой. Дрейк по очереди подошла к каждому из парней. – Тут промыть губу, достать мелкий гравий из скулы, здесь зашить бровь, тут бровь заживет сама, сюда охлаждающую мазь. – Татум заглядывала в лица Примусов, оценивала повреждения и диктовала Нике, что делать. – И всем холодный компресс. Вам повезло, что родителей нет дома.

– Я думал, нас подлатаешь ты, – сказал Марк, прижимая к щеке упаковку замороженного горошка.

Тат пожала плечами.

– Я не умею.

– Не умеешь? – В разговор вклинился удивленный Вертинский, последнюю минуту не сводивший взгляда с голых ног Дрейк под толстовкой. – Ты же вроде должна быть в теме, – с иронией поддел он девчонку, но фраза прозвучала миролюбиво.

Татум вздохнула, развернулась на пятках к парню, сложила руки на груди и подошла ближе: так, что его колени, пока он сидел на высоком стуле, упирались ей в живот.

– Ты умеешь зашивать рваные раны, Крис? – поинтересовалась Татум, с любопытством наклонив голову вбок.

Границы между их сторон баррикад стирала кровь. Крис чувствовал ее теплое, долетавшее до него дыхание, смотрел в темные глаза и понимал, что Татум одна не пропадет.

Две недели он крутил произошедшее в голове, придумывал варианты ее прошлого, но подтверждений не находил. Никаких. Идя сюда, гадал, как она отреагирует на него и ребят, но Дрейк была спокойна.

И его осенило. Он ничего не знал о ней. Догадок не было, потому что он ничего не знал о ее прошлом.

Она о нем знала все. Татум была права: спрос рождает предложение. А он не спрашивал. Жил в своем мире и не лез к ней в душу. А надо было.

И только теперь, глядя в ее темные глаза, начинал осознавать: он гадал не с той стороны. Помимо того, что не располагал информацией, он сосредоточился на Викторе и его связи с Дрейк – абсолютно не думал, что это значит для нее.

Но Татум невозмутимо разглядывала его рассеченную бровь, холодно оценивала состояние других парней и давала указания сестре как человек, не раз с этим сталкивавшийся.

Пазл вошел в его картинку мира неожиданно. Резко. Безжалостно. Заставил осознать собственную слепоту.

Как когда ты готовишься ко дню рождения друга: помнишь, какого числа праздник, организовываешь сюрприз, но лишь в назначенный день нужные нейроны в мозгу встречаются – нужен подарок! И понять не можешь, как, зная об этом за месяц, не совместил два простых понятия.

Так смотрел Крис на Татум: как опоздавший ко всем празднествам жизни идиот.

Она перестала быть дерзкой и беззащитной. Или он перестал ее таковой считать. Потому что ударил по больному, а она выжила и дала ему сдачи. К тому же в ее постели лежит Ева Маричева – Татум его переиграла.

Крису было стыдно в первую очередь перед самим собой за то, что он считал ее слабой. Никогда не презирал за это, помогал справиться с паническими атаками и знал, что Дрейк – свободная натура, но умилялся ее слабостям в виде паники при нарушении установленного порядка.

Это давало возможность побыть героем рядом с независимой Дрейк, только он, несмотря на понимание и заботу, был воспитан отцом и дядей, другим поколением, где единственный вариант панической атаки был после прохождения Чечни или Афганистана. Здесь было что? Наркотики, на которых она сидела год? Не считается.

Крис сам бы себе никогда не признался в таких мыслях, но они были. Эфемерные, неоформленные, стали понятными только сейчас, когда он заглянул за кулисы прошлого Татум.

– Нет, я не умею зашивать себе рваные раны, – не отводя взгляда от глаз Дрейк, произнес Вертинский.

– Почему? – Вопрос был задан лишь для того, чтобы Крис сам осознал свой ответ.

– Потому что обычно зашивают меня.

– Вот именно. – Улыбаясь глазами, Дрейк кивнула Крису, и пазл сложился.

То, что было с Татум раньше, он не считал таким серьезным. Потому что только сейчас начал ее уважать.

Перед ним стояла красивая, сильная, молодая женщина, а он никогда не видел картины целиком.

Парни рядом замолчали, почти не дыша наблюдали за их немым взаимодействием. Крис во все глаза смотрел на Дрейк, будто видел ее впервые.

Ему изначально понравился ее дерзкий, свободолюбивый образ. Было удобно играть именно в эту игру: добиваться внимания трепетной внутри, нежной, острой на язык девчонки. Он не попытался заглянуть дальше. А когда пытался, ему вполне хватило размытых ответов и только первых дверей.

В остальной лабиринт он даже не совался.

Она все это время была рядом с ним, но он даже не замечал. Смотрел, но не видел – маленький белый шрам на брови, на гладкую текстуру которого с трудом ложилась краска, когда Тат подчеркивала их карандашом.

Белые точки ожогов на запястье от сигарет, вечно красноватые и более выпирающие, чем другие, костяшки указательного и большого пальцев из-за ушибов суставов и натертости.

Крис все это видел раньше: обводил пальцами, рассматривал, но наслаждался этим и в целом Дрейк как образом, эстетикой, не заходя дальше, не задавая вопросов, не делая выводов. Его интересовали только ее отношения с Виктором, и сам Крис был эгоистом: тот факт, что Татум общалась с предводителем Якудз, волновал его, потому что и он общался с Татум. Он думал о себе – не о ней.

Он не просил показать старые фотографии, когда Тат упомянула, что в школе была блондинкой, – будто ему и так все было понятно. Не спрашивал и не узнавал, с чего началась ее тяга к контролю, проявляющаяся в определенном количестве ручек в сумке, расписании уборки кровати, обязательном наличии точки в предложении.

Не спрашивал, каково ей было общаться с Люком, проходившим сложную реабилитацию. Не узнавал, сложно ли ей было поддерживать друга в депрессии и что вообще сподвигло ее ввязаться в такую авантюру. Он узнавал об истории Люка и его состоянии, но ни разу не спрашивал про нее.

Татум с лишним не лезла. А Криса устраивало думать о бедном-несчастном себе и, кроме застоявшегося чувства вины, не думать больше вообще ни о чем.

И в тот день, когда Тат отвела его в Эрмитаж и рассказала часть своей истории, Крис наивно, по-детски эгоистично решил, что этого достаточно, чтобы узнать Татум Дрейк.

Это в нем