Книга дома под замком. Мерка у Доры. Платок с рыжей шерстью признан уликой. Самка из круга, имя которой я не вправе назвать, отстранена от проверок до конца зимы. Ирма Вольская не приехала. Совет ждет твоей подписи на бересте.

Я взяла перо и подписала тем же почерком, которым вчера подписывала итог книги дома: разборчиво, с длинным хвостом у буквы «у», как у Марека, но своей рукой. Потом посмотрела на Карина и добавила:

— Я не обещаю остаться навсегда. Я обещаю остаться, пока я им нужна, а не пока стае удобно.

Карин кивнул. Он не улыбался, но и не хмурился. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, которого больше нельзя купить, но еще можно уважать.

Когда сани уехали, я поднялась в детскую. Марек все еще спал в кабинете, и дверь была закрыта, и из-под двери пахло сном. Мира сидела за столом и дорисовывала дерево, и теперь под деревом стоял волк с человечьими глазами, и рядом с волком стоял еще один волк, поменьше, и у маленького волка в лапе была ложка. Лучик спал на полу у печи, привалившись к моему полушубку, который я повесила сушить и забыла забрать.

Я села рядом с Лучиком и накрыла его платком Доры. Мира подняла голову.

— Он больше не воет, — сказала она.

— Он больше не воет, — повторила я. — И папа твой больше не приказывает ему спать.

Мира кивнула, и у нее на глазах выступили слезы, но она не заплакала. Она только положила карандаш и посмотрела на меня так, будто впервые за пять лет увидела взрослого, которому можно не бояться сказать правду.

— Таис, — сказала она. — А если ты уйдешь?

— Если я уйду, — ответила я, — я скажу вам обоим. Не отцу. Вам. И мы будем решать вместе, как дальше. Я не ваша мама и не стану занимать ее место. Я Таис — ваша учительница и взрослый человек, который любит вас по собственному выбору.

Мира глубоко вздохнула.

— Я знаю. Мама была мамой. А вы — это вы. Останьтесь Таис, пока сами хотите.

Мира кивнула. Потом она посмотрела на свой рисунок, и на рисунке волк с человечьими глазами держал за лапу маленького волчонка, и маленький волчонок смотрел не в лес, а в дом, и в доме горел свет.

— Я не буду рисовать тень, — сказала Мира. — Я буду рисовать свет.

— Рисуй свет, — сказала я. — У него нет тени.

В коридоре послышались шаги. Тяжелые, волчьи, и я давно выучила их по скрипу половиц. Марек остановился у двери в детскую, и я почувствовала, как воздух стал плотнее — поле поднялось еще до того, как он вошел, и я поняла, что он проснулся и что он не спал дольше, чем я думала. Он вошел, и я увидела, что его рубашка застегнута до конца, и что волосы у него мокрые, и что он умывался холодной водой, чтобы прогнать сон. Он посмотрел на детей, на меня, на рисунок на столе, и я увидела в его глазах ту самую усталость, которую видела утром, и ту самую дрожь, которая прошла по его коже, когда я убрала ему прядь.

— Я проспал, — сказал он.

— Ты проспал четыре часа, — ответила я. — Это хорошо. Это значит, что в доме есть кто-то, кто не боится, что ты уснешь.

Он сел на пол рядом со мной, и его плечо коснулось моего, и я не отодвинулась. Его поле встало стеной, и я почувствовала, как Лучик под платком перестал вздрагивать и задышал ровно. Мира положила карандаш и посмотрела на отца, и у нее в глазах впервые не было осторожности.

— Папа, — сказала она, — смотри. Это ты.

Она показала ему рисунок, на котором волк с человечьими глазами держал за лапу маленького волчонка, и маленький волчонок смотрел не в лес, а в дом. Марек взял рисунок и долго смотрел на него, и я видела, как у него дрогнули пальцы, и как он сжал рисунок так, что край бумаги хрустнул.

— Это я, — сказал он. — Это Лучик.

— Это мы, — поправила Мира. — Это мы с тобой и с Тать.

Марек посмотрел на меня, и я увидела в его глазах не власть и не долг, а обычный страх обычного мужчины, что в его доме кто-то впервые за пять лет сказал ему правду и не отнял руку, и что этот кто-то сидит рядом и не уходит.

— Таис, — сказал он. — Я не дам вам зиму. Я дам вам дом.

— Ты уже это говорил, — ответила я. — Я отвечу тебе один раз и больше не буду повторять. Мне не нужен дом. Мне нужна лечебная с замком, кухня с ключом и чтобы дети менялись. Остальное я продам сама. И еще мне нужен ужин. Не твой. Мой. Я буду готовить себе сама, на кухне, у своей плиты. Если ты хочешь есть — приходи и ешь со мной. Если не хочешь — не приходи. Я не буду стоять у плиты и ждать, пока ты скажешь, что я хорошо готовлю.

Марек кивнул. Этот кивок был четвертым за день, и с каждым разом в нем становилось меньше власти и больше мужчины.

— Я приду, — сказал он.

— Приходи, — ответила я. — К семи. Каша будет моя, хлеб мой, чай с молоком. Если опоздаешь — остынет. Если придешь раньше — подождешь.

Я встала, отряхнула юбку и пошла к двери. У порога обернулась.

— И не приказывай мне любить, — сказала я. — Я сама решу.

Он не ответил. Только кивнул, и этот кивок был последним за день, и в нем не было ни власти, ни страха, ни усталости. В нем было согласие, и я впервые за пять лет поняла, что согласие мужчины, который привык приказывать, пахнет не полем, а хлебом.

К семи я была на кухне. Каша стояла на плите, хлеб на столе, чайник грелся. Дора ушла к себе, и в кухне было тихо, и пахло не страхом, а хлебом. Марек пришел ровно в семь. Он переоделся, и на нем была чистая рубашка, и волосы были сухие, и я впервые увидела его при свете лампы, а не при свете свечи, и он был обычный мужчина, усталый и чистый, и у него на виске, у самой кромки волос, седая прядь, тонкая, как волос ребенка.

Он сел за стол напротив меня. Я разлила кашу по мискам, отрезала хлеб, налила чай. Мы ели молча, и молчание было не тяжелым, а обычным, и я