дом снаружи и изнутри одновременно. Если нарисует — значит, она видит дом как свой, а не как чужой. Если не нарисует — значит, дом для нее еще клетка, и мне нужно поговорить с Мареком о том, чтобы открыть окно в ее комнате без ставни».

Я подписала лист, положила его на край стола и пошла открывать дверь. Дора стояла на крыльце с ключом от кладовой на шнурке, и на этот раз ключ был у нее в руке, а не на запястье.

— Марек сказал — пусть меряют, кто мерить хочет, — сказала Дора. — Хоть Ирма, хоть самка из круга, хоть ты. Мерка — не платье. Мерку не отдают.

Я взяла ключ. Медный, теплый от Дориной руки, без бирки. Такой же, как мой, только от другой двери. Я сунула его в карман передника, к тому ключу, который мне утром вернул Карин. Два ключа. Один от лечебной, другой от кладовой. Оба медные, оба без бирки. Я положила руку Доре на плечо, и она накрыла мою руку своей, сухой и теплой, и у нее на глазах выступили слезы, но она не заплакала.

— Иди, — сказала я. — Сегодня урок. Мне нужно, чтобы в доме пахло хлебом, а не страхом.

Дора ушла. Я вернулась в сторожку, допила чай, надела чистый передник, взяла бересту с подписью и ключи и пошла в детскую.

Детская была залита утренним светом. Окно было открыто, и в него пахло снегом и холодной хвоей. Мира сидела за столом и рисовала. Лучик сидел на полу у печи и строил башню из кубиков. Марек стоял у двери, в расстегнутой рубашке, и на меня не смотрел. Он смотрел на детей, и впервые за пять лет в его глазах не было ни власти, ни долга. Была обычная отцовская усталость, и я поняла, что он не спал третью ночь, и что если я его сейчас не выгоню — он уснет стоя.

— Иди в кабинет, — сказала я. — Спи. Если совет приедет за меркой, я приму их сама. Если совет захочет видеть, как спит младший, — пусть поднимается сюда. Если совет захочет закрыть лечебную — пусть сначала научит Лучика спать без воя. Все. Иди.

Марек посмотрел на меня, и я увидела в его глазах ту самую усталость, которую видела вчера у печи, и ту самую дрожь, которая прошла по его коже, когда я убрала ему прядь. Он кивнул, вышел, и я слышала, как в коридоре его шаги стали тяжелее, и как дверь в кабинет закрылась без скрипа, и как через минуту из-под двери потянуло сном — человеческим, густым, с запахом сухого дерева.

— Мира, — сказала я. — Положи карандаш. Урок.

Мира положила карандаш и посмотрела на меня. У нее в глазах была та самая осторожность, которую я видела в первый день, когда она спросила, можно ли мне остаться. Только теперь осторожность была не страхом, а привычкой, и я знала, что эту привычку мне придется ломать долго, и что одной зимой тут не обойдется.

— Сегодня, — сказала я, — мы рисуем дерево. Без тени. Тень появится сама, если ты ее боишься. Если ты ее не боишься — дерево будет стоять одно, и под ним будет снег, и больше ничего.

Мира взяла чистый лист. Лучик подполз к столу и тоже взял лист, и у него в руке карандаш был как маленький топор, и он держал его крепко, как держит ребенок, который привык держать что-то тяжелое.

— Тать, — сказал он. — Дерево.

— Дерево, — ответила я. — Смотри.

Я взяла свой лист и нарисовала ель. Тонкие ветки, толстый ствол, под стволом — снег. Без тени. Без волка под деревом. Без арбалета. Просто ель, и больше ничего. Лучик смотрел, как я рисую, и его карандаш шевелился рядом, и через минуту на его листе появилась кривая елка, и под елкой — волк. Не страшный. Просто волк, с человечьими глазами и с хвостом, как у Марека.

Мира нарисовала ель тонкими ветками, и под елкой — девочку, и девочка держала за руку мальчика, и мальчик был маленький, и у него в руке была ложка, и ложка была как маленький топор, и я поняла, что Мира нарисовала нас с Лучиком, и что для нее мы уже стали частью дома, а не гостьями, которых завтра прогонят.

— Хорошо, — сказала я. — Лучик, у тебя волк. Это хорошо. Волк — это папа. Мира, у тебя девочка и мальчик. Это мы с тобой. Тени нет. Урок удался.

Мира подняла голову, и я впервые увидела в ее глазах не осторожность, а обычный детский интерес. Лучик поднял свой лист и показал его двери, за которой спал Марек, и я поняла, что он хочет показать рисунок отцу, и что для него это важнее, чем еда.

К полудню подъехали сани. Карин сошел один, без самки, без Ирмы. В руках у него была береста с печатью и свернутая ткань. Я вышла на крыльцо с книгой под мышкой и с ключами в кармане.

— Мерка, — сказал Карин. — Две свидетельницы в людской. Без детской. Без самки круга. Только я и Дора.

Я кивнула. Мы прошли в людскую. Дора уже стояла у стола с мерной лентой, и на столе лежал чистый лист, перо и чернила. Карин сел в угол и закрыл глаза, и я поняла, что он не будет смотреть, и что это его собственное условие, о котором он не сказал мне заранее. Дора размотала ленту, и я сняла полушубок, и осталась в рубашке и в юбке, и мерка легла мне на плечи, и на руки, и на талию, и Дора записывала каждое число в лист, и числа были обычные, человеческие, без хвостатых букв и без альфы.

Когда мерка была снята, Дора свернула ленту и убрала ее в ящик стола. Потом она посмотрела на меня, и я впервые увидела в ее глазах ту самую обычную бабью жалость, которую я терпеть не могу, но которая сегодня была не обидной, а теплой.

— Мерка не платье, — повторила Дора. — Мерку не отдают. Я спрячу.

— Спасибо, — сказала я. — Я знаю.

Карин открыл глаза, взял лист с числами, сложил его и убрал в бересту. Потом он встал, и я увидела, что у него на лбу выступила испарина, и что его руки чуть дрожат, и что он сегодня впервые за долгое время сделал что-то по чужому условию, а не по своему.

— Таис Ровен, — сказал он. — Стая выполнила твои условия. Долг закрыт.