без малого. Расход на свечи к сговору — сорок копеек. Мясо для стола Ирмы — за счет няни. Итого семь рублей девятнадцать копеек. Подпись — альфа Марек Север, с хвостатой у».

Под итогом я оставила место для второй подписи. Для своей.

Шаги в коридоре я услышала раньше, чем стук. Марек не стучал в эту дверь уже неделю. Он остановился у порога, и я почувствовала, как воздух стал плотнее, — поле поднялось еще до того, как он вошел, и я поняла, что он не спал. Его пальцы легли на ручку двери, и дерево скрипнуло, и я не обернулась. Я писала. Он молча прошел к столу, постоял рядом, глядя на лист, и я почувствовала, как его ладонь на секунду легла мне на макушку — тяжело, сухо, не привычно, — и тут же отнялась. Я дописала последнюю строчту и подняла голову.

— Все, — сказала я. — Подпишешь здесь.

Он сел рядом, взял перо из моих пальцев, и его «у» снова легло с длинным хвостом, точно как в книге дома. Потом он написал вторую строку, ниже, мелко и неловко, как человек, который впервые делает что-то руками: «Долг закрываю собой. За детей отвечаю сам».

Перо скрипнуло. Я забрала лист, подсушила песком и положила в книгу дома рядом с итогом. Потом посмотрела на него. Утренний свет очертил скулу, тень под глазом, ворот рубахи, застегнутый не до конца.

— Иди к детям, — сказала я. — Если Лучик уснет в человечьей форме, совет увидит, что он их не ломает. Если не уснет — значит, я вру. Я останусь здесь до обеда, приму Карина и самку. Когда они уедут, ты вернешь ключ мне лично, при детях.

Он встал. У двери обернулся.

— Таис, — сказал он тихо. — Я не дам вам зиму. Я дам вам дом.

— Дом мне не нужен, — ответила я. — Мне нужна лечебная с замком, кухня с ключом и чтобы дети менялись. Остальное я продам сама.

Он кивнул и вышел. Я слышала, как он поднимается по лестнице, как детская дверь открылась без скрипа, как Лучик сонно пробормотал «тать» и как Мира сказала «папа, тише». Потом — тишина. Потом — сон, человеческий, без воя.

К полудню подъехали три саней. Я вышла на крыльцо с книгой под мышкой, с платком в руке, с медным ключом на шее на шнурке. Дора накинула мне на плечи шаль, и я заметила, что у нее на запястье тоже на шнурке болтается ключ — от кладовой. Карин сошел с саней, самка из круга за ним, Ирма со свертком, от которого пахло крахмалом и чужим одеколоном. Я остановилась на верхней ступени и сказала:

— Книга дома остается в кабинете под замком. Без выноса. Без сургуча. Без копии. Платок с рыжей шерстью, подброшенный вашей самкой в мою лечебную, я передаю Карину. Платье — под печать совета. Мерку снимут при двух свидетелях после обеда. Я приду сама. Если совет хочет видеть, как спит младший волчонок, пусть поднимается в детскую.

Карин взял платок двумя пальцами, понюхал, побледнел. Самка из круга отвела глаза. Ирма развернула платье — кремовое, с вышивкой волчьих лап, пахнущее чужой полкой, а не мной. Я посмотрела на Марека, который стоял у двери в расстегнутой рубашке, и он кивнул один раз, как обычный отец, не как альфа. Тогда я сняла с шеи ключ и подала его Карину. Медный, без бирки. Ключ от лечебной.

— Пусть хранится у совета, — сказала я. — Пока я в этом доме — лечебная открыта для детей и для трав. Если совет хочет проверить, пусть приходит с ключом. Если совет хочет закрыть — пусть сначала научит Лучика спать без воя.

Когда сани уехали, я поднялась в детскую. Марек сидел на полу у печи, Мира — у брата, Лучик спал в человечьей форме, привалившись к моему боку, потому что я пришла и села рядом. Марек посмотрел на меня снизу, и я впервые увидела в его глазах не власть и не долг, а обычный страх обычного мужчины, что в его доме кто-то впервые за пять лет спит спокойно, и он не знает, почему.

— Спасибо, — сказала я.

Он не ответил. Просто накрыл мою руку своей, и я не убрала.

Я не стала вынимать руку из-под его ладони сразу. Это было бы трусостью, а я обещала себе, что в этом доме не притворяюсь ни слабой, ни удобной. Пальцы Марека лежали сухие и горячие, как нагретый на печи камень, и я чувствовала, как под кожей снова проходит та дрожь, которая вчера поднялась от плеча через ткань рубахи. Я разжала пальцы первой, мягко, без злости, и положила его руку на колено, а не оттолкнула. Он посмотрел на меня так, будто я отобрала у него что-то важное, и одновременно будто я только что дала ему разрешение дышать.

— Мне нужно вернуться к себе, — сказала я. — Прибраться. Проверить присыпку. Пересчитать травы. Если совет приедет утром за ключом, я не хочу, чтобы в лечебной пахло чужим.

Мира подняла голову с брата. Лучик сопел, уткнувшись носом мне в бок, и его пальцы сжимали край моего передника.

— Мы пойдем с тобой, — сказала Мира.

— Нет, — ответила я. — Вы останетесь с отцом. Он вас не видел двое суток. Завтра утром придете на урок рисования, и я покажу, как рисовать дерево без тени. Сегодня — никаких теней.

Мира сжала губы, но кивнула. Марек пересадил Лучика к себе на колени, и мальчик всхлипнул сквозь сон, но не проснулся. Я встала, отряхнула юбку и пошла к двери. У порога обернулась.

— Я не обещаю остаться навсегда, — сказала я. — Я обещаю остаться, пока вы мне нужны, а не пока стае удобно.

Марек не ответил. Только кивнул, и этот кивок был другим, чем утренний на крыльце: без отцовской мягкости, без альфы. Это был кивок мужчины, который впервые понял, что его слушают, а не боятся.

В коридоре пахло воском и холодной шерстью. Я зашла в лечебную, заперла за собой на ключ и зажгла свечу. На столе лежали вчерашние бинты, медная миска с розовой водой от ромашки и засушенный пустырник прежней хозяйки, который я так и не убрала в склянку. Я перевязала свежую марлю на рану Лучика, залила отвар дубровки в глиняный кувшин и поставила его на полку. Потом открыла тетрадь Лины на последней странице и перечитала запись про платье.

«Шили под меня. Я еще здесь. Уже не для меня».

Я закрыла тетрадь. Мне нужно