Ирма развернула платье. Креповое, кремовое, с вышивкой волчьих лап по подолу и по вороту. Рукава заложены под чужую руку, под чужое плечо. Я подошла и приложила ладонь к вышивке на груди. Ткань была мягкой, дорогой, и пахла чужим телом.

— Мерка не моя, — сказала я. — Грудь у меня три без четверти. Талия — два с осьмушкой. Бедро — три без малого. Платье шили под другую.

Карин поднял перо.

— Под кого? — спросил он.

— Под женщину, которую вы еще не назвали, — ответила я. — Или под ту, что уже названа, но не здесь.

Ирма сжала губы.

— Это платье для невесты хозяина дома, — сказала она. — Не для тебя.

Я взяла у нее из рук платье и аккуратно положила на стол, расправив по доскам. Потом достала свой пузырек с уксусом, капнула на шов у ворота. Ткань не окрасилась. Я капнула на вышивку. Нитка чуть посветлела, но не потекла.

— Краска стойкая, — сказала я. — Шили в ноябре, когда ткань еще не лежала. Мерку снимали через кухарку, не с тела. Кто заказывал — тот и шил.

Карин положил перо.

— Кто заказывал? — спросил он у Ирмы.

Ирма молчала. У нее на виске выступила испарина, такая же, как утром у самки из круга. Я подождала три удара сердца, потом повернулась к пожилой самке.

— Запишите в протокол: платье сшито не по моей мерке. Моя мерка приложена. Пусть совет решит, под кого перешивать.

Молодая самка записала. Пожилая кивнула. Я натянула рубашку через голову, завязала пояс и подобрала волосы. На столе остались лежать платье, береста, уголь и ключ. Я посмотрела на Карина.

— Теперь про платок с рыжей шерстью, — сказала я. — Самка из круга, что подбросила его в мою лечебную, должна ответить при свидетелях. Здесь и сейчас.

Карин стянул с руки перчатку.

— Самка не явилась, — сказал он. — Она уехала ночью.

— Тогда совет пришлет за ней, — сказала я. — А платье остается под печатью совета. Без выноса, без сургуча, без копии. Марек подпишет.

Я вышла из кухни. В сенях пахло холодным деревом и чужим одеколоном от платья, которое осталось на столе. На крыльце стоял Марек, уже в шапке, уже в тулупе. Он ждал. Увидел меня, отступил на шаг, потом вернулся.

— Мерка не твоя, — сказал он. Не спросил, сказал.

— Не моя, — подтвердила я. — И не Миры. И не Лучика. Платье шили под женщину, которую совет еще не назвал. Или уже назвал, но не мне.

Он снял шапку. Под ней волосы были влажные от пота, примяты. Я впервые видела его без шапки на морозе и подумала, что он похож на отца, который не знает, как спросить у дочери про уроки.

— Подпиши, — сказала я и протянула ему бересту.

Он взял перо из моих пальцев. Не из чернильницы, из моих пальцев. Его рука была теплой и шершавой. Он написал внизу листа: «Платье под печатью совета. Мерка с няни приложена. Без сургуча, без копии. Самка из круга ответит при всех». И подписал. Буква «у» у него в фамилии вышла с длинным хвостом, как в книге дома.

— Зиму я продам сама, — сказала я тихо. — Утро ты уже купил. Остальное — мое.

Он посмотрел на меня. Не на мои руки, не на бересту. На меня. У него на скулах лежал румянец, и я не могла понять — от мороза или от того, что он только что подписал.

— Я не трону детей, — сказал он. — И не назову это долгом.

— Тогда подпиши это тоже, — сказала я.

Он подписал ниже, мелко, почти неразборчиво: «Детей не трогать. Долгом не называть». Потом отдал мне бересту и перо. Наши пальцы соприкоснулись на секунду, и я отдернула руку первой.

Внизу, на кухне, Карин складывал платье обратно в сверток. Ирма стояла у двери и смотрела на меня так, будто я забрала у нее не платье, а имя. Я спрятала бересту в саквояж и пошла в детскую. Там Лучик уже проснулся и сидел на кровати, прижимая к себе тряпичного волка. Мира сидела рядом и держала его за руку.

— Тать, — сказал Лучик, увидев меня.

— Каша, — ответила я и села на пол рядом с кроватью.

Я закатала рукава и пошла в лечебную. Мне нужно было не лекарство, мне нужно было зеркало и мокрая тряпка: стереть с лица полоску угля, которую утром провела Мира, пока совесть еще не прилипла к коже. На полке у рукомойника стоял медный таз, вода в нем была ледяной, с иголками льда. Я плеснула на ладони, потом на щеку. Уголь не отходил. Я терла сильнее, пока кожа не стала красной и саднящей, и тогда наконец оттерла.

— Тать, — сказали за спиной.

Лучик стоял в дверях, прижимая к груди тряпичного волка, и смотрел на меня так, будто я делала что-то страшное. Мира стояла за его плечом и держала брата за ворот рубашки. На ее лице была написана та самая тревога, которую я уже научилась читать: не злость, а проверка, уйду я или нет.

— Я не ухожу, — сказала я. — Умываюсь. Уголь на щеке был, видишь?

Я наклонилась к нему и показала мокрую щеку. Лучик посмотрел, потом поднял своего тряпичного волка и тоже показал мне его морду, как будто мы менялись новостями. Я кивнула серьезно.

— Хороший волк, — сказала я. — Сегодня он спал?

— Спал, — ответил Лучик и вдруг улыбнулся одним уголком рта, как Марек.

Мира шагнула в лечебную и закрыла за собой дверь. Я выпрямилась и взяла полотенце. Она смотрела на меня прямо, не отводя глаз.

— Мама боялась, — сказала она. — Я помню. Она запирала дверь на два оборота и держала ключ под подушкой.

Я села на низкую табуретку, чтобы быть ниже нее. Не ровней, ниже.

— Я знаю, — сказала я. — Мне Дора рассказала. Я заперла эту дверь утром на ключ. Ключ у меня в кармане.

Я вытащила ключ без бирки и показала ей на ладони. Медный, теплый от моей руки, с царапиной на бородке.

— Ночует он не у двери, — сказала я. — Ночует он у меня в кармане. Можешь проверять каждое утро.

Мира подошла и взяла ключ. Не из моей руки, из моей ладони. Повертела, пощупала царапину на бородке. Потом вернула.

— Теть, — сказала она.

Я чуть не поперхнулась. Это было не имя и не слово, это было то, чем дети в этом доме звали мать, и я впервые услышала это в свою сторону.

— Таис, — поправила я мягко. — Теть — это мама. Мамы нет. Я