собственный палец. Он был черный. Я посмотрела на свой палец, потом на нее, потом на дверь. За дверью было тихо. Карин и Ирма ушли. Марек поднимался по лестнице, я слышала его шаги, тяжелые, медленные, как у человека, который несет что-то невидимое и не знает, куда это положить.

Мира взяла мой черный палец и легко провела им по моей щеке. Оставила полоску. Я не стерла.

— Так ты тоже будешь похожа, — сказала она. — И тебя будет видно.

Марек остановился за дверью. Не постучал. Подождал, пока я сама скажу «можно».

— Можно, — сказала я.

Он вошел. Увидел Миру с моим пальцем в ее руке, увидел полосу угля на моей щеке, увидел рисунок на ступеньке. Его лицо дрогнуло, но он ничего не сказал про полосу. Он сказал:

— Платье осталось во дворе. Карин забрал его под печать совета. Мерку снимут завтра при двух свидетелях. Я подписал, что ты не обязана присутствовать. Но я хотел спросить, придешь ли ты сама.

— Приду, — ответила я. — При детях.

Марек кивнул. Потом посмотрел на полосу угля у меня на щеке. Мира все еще держала мой палец.

— Это она тебя так, — спросил он, — или ты ее.

— Она меня, — ответила я. — Это у нас знак.

Мира улыбнулась. Впервые за сегодняшнее утро она улыбнулась не мне, а ему. И он впервые улыбнулся ей в ответ не приказом и не кивком, а уголком рта, как обычный отец обычной девочки.

Утро пахло углем и чужим решением, которое я еще не выговорила вслух. Я спустилась по лестнице, и ступени скрипели под моими ногами так, будто предупреждали хозяина, что я иду, а не крадусь. В коридоре было холодно, потому что Дора открыла обе форточки, чтобы выветрить запах духов, которыми Ирма надушила перила. Я прошла мимо портрета прежней хозяйки, не поднимая глаз. Она бы не одобрила, что я учу ее дочь держать уголь, но она бы одобрила, что я не ношу чужое платье.

В кухне уже сидел Марек. Он не брился второе утро, и щетина на подбородке лежала неровно, потому что он, видимо, провел по ней ладонью, когда увидел меня на пороге, и решил, что этого достаточно. Перед ним стояла тарелка с кашей, и он ел молча, без аппетита, глядя в окно, где по двору ходил Карин с двумя советниками. Они несли сундук, в котором лежало платье, и я поняла, что Марек выполнил то, что обещал: платье осталось под печатью совета, мерку снимут при свидетелях, а меня не заставят стоять с чужими плечами вместо своих.

Я села напротив. Тарелка для меня уже стояла, и в ней была та же каша, и рядом лежала чистая ложка. Дора поставила между нами чашку воды, нетронутую со вчерашнего вечера. Я посмотрела на воду, потом на него.

— Ты не спал, — сказала я.

— Немного, — ответил он. — Лучик стянул с меня одеяло в три ночи и завернулся в него, как в гнездо. Я укрыл его обратно.

— Рана?

— Сухая. Он не вставал на ногу до рассвета. Дора сказала, что ты запретила ему вставать до полудня.

— Я сказала, что ему нельзя, — ответила я. — Запретила ему ты.

Он опустил ложку. Его пальцы пахли железом и деревом от перил, которые он, видимо, чинил ночью, пока я спала. Я заметила свежую занозу у него на указательном пальце и подумала, что надо будет вытащить ее после каши, но не сейчас. Сейчас был разговор, и от него зависело, на каких условиях мы встретим сегодняшний день.

— Скажи мне про платье, — попросила я. — Всю правду. Потому что я устала узнавать правду по запаху чужих духов на перилах.

Марек отложил ложку. Посмотрел на меня так, как будто я попросила его снять не ремень, а кожу.

— Платье, — сказал он, — заказали в ноябре. По мерке шкафа, как говорит Ирма. Я подписал расход на ткань в октябре, думая, что это подарок Мире к зиме. Когда ткань привезли, я увидел, что она слишком тонкая для детского и слишком тяжелая для куклы. Я спросил Дору. Дора сказала, что мерку снимала самка из круга. Я спросил самку. Самка сказала, что мерка для женщины, которая войдет в дом через две недели. Я не знал, кто эта женщина.

— А сейчас знаешь?

— Сейчас знаю. Ирма.

Я молчала. Каша стыла. Дора в углу перебирала крупу и не поднимала глаз, но я видела, как ее руки замерли над миской, когда он произнес имя.

— Ты знал, что она хочет войти в дом, — сказала я. — Ты знал с лета. Ты просто не знал, что для нее уже шьют платье.

— Да, — ответил он. — Я знал, что круг готовит кандидатку. Я не знал, что они торопятся.

— А Ирма?

— Ирма приехала вчера без приглашения. С Кариным. С самкой из круга. С платьем в сундуке. Я не мог их выгнать, потому что они привезли печать совета. Если бы я выгнал людей с советской печатью, совет имел бы право лишить меня опеки над детьми на три месяца. Три месяца дети были бы в круге, а не у меня.

Я поняла. Это была не забота, а клетка. Клетка, которую он сам себе выстроил, подписывая расходы на ткань, не зная, что под тканью уже лежит его отречение от права решать, кто будет рядом с его детьми.

— Зачем ты подписал расход? — спросила я.

— Потому что Дора сказала, что это для Миры. Я хотел, чтобы у Миры было новое платье. Мира не носила нового с лета.

— Дора соврала.

— Дора выполнила мой приказ. Я приказал ей не задавать вопросов про платье. Я думал, что так будет проще. Я ошибся.

Я отодвинула тарелку. Каша была хорошая, с маслом и солью, и я понимала, что он не спал не из-за Лучика, а из-за меня, из-за того, что я сказала ему ночью про долг, и теперь он пытался расплатиться не деньгами, а правдой, и правда выходила у него коряво, как первая борозда на мерзлой земле.

— Спасибо, — сказала я. — За правду.

Он кивнул. Поднял чашку воды, которую Дора поставила между нами вчера, и отпил половину. Потом поставил обратно. Я поняла, что это был его первый глоток из этой чашки, и он сделал его при мне, и это была его цена за вчерашнее молчание.

— Мерку, — сказал он, — снимут после обеда. Карин приведет двух свидетелей. Я подписал, что тебя не заставляют присутствовать. Но если ты придешь сама, круг не сможет сказать, что ты прячешься.

— Я