— Ты не бойся, — сказала Мира мне в спину. — Он сегодня не рычит.

Я обернулась.

— Я не боюсь, — сказала я. — Я работаю.

В коридоре было холоднее, чем в лечебной, и под потолком тянуло сквозняком от чердачного окна, которое Дора забыла закрыть. Я прошла мимо детской и услышала, как Лучик там что-то бормочет, складывая тряпичных волков в ряд. Я остановилась на секунду, прислушалась и пошла дальше. Дверь кабинета была закрыта, и я постучала костяшкой пальца, не громко.

— Войди, — сказал Марек.

Я вошла. Он сидел за столом, и береста лежала перед ним, и рядом стояла чернильница, открытая. На верхнем краю бересты было написано моей рукой «условия приняты», и ниже его рукой «к утру готов». Я подошла ближе и увидела, что он не перечитывает условия, он пишет на другом листе, мелко и криво, и лист уже почти весь исчеркан.

— Что это? — спросила я.

Он поднял голову, и я увидела, что глаза у него красные, и не от дыма.

— Расход, — сказал он. — Сажусь считать, что я должен за эту зиму. Не стае, тебе. За молчание, за то, что Дора соврала, за то, что я подписал твою мерку для чужого платья, не спросив тебя. Я хочу знать цену, пока ты не назвала ее сама.

Я села на стул напротив него. Стул был дубовый, тяжелый, с резной спинкой, и сидеть на нем было жестко. Я положила саквояж на колени.

— Цена уже названа, — сказала я. — Утро с рассвета до полудня каждый день, без проверяющих, без самок из круга, без записки на столе. Детей не трогать, долгом не называть. Ты подписал.

Он посмотрел на меня, и я увидела, как у него дрогнула скула.

— Это цена за работу, — сказал он тише. — Это не цена за то, что я плохо обращался с тобой и с детьми.

— Нет, — сказала я. — Это цена за работу. За остальное ты отвечаешь перед своими детьми и перед собой, и я тебе в этом не судья и не советчик. Я няня. Я делаю свою работу.

Он помолчал. Потом аккуратно сложил исчерканный лист вчетверо и убрал его в ящик стола. Бересту с условиями он положил под стеклянную плиту пресс-папье.

— Завтра, — сказал он, — совет пришлет Карина за меркой. Мерку снимут при двух свидетелях после обеда, как я подписал. Ты не обязана присутствовать. Но если хочешь, я пошлю за тобой.

— Пошли, — сказала я. — Я буду в лечебной, перевязывать Лучику ногу. Позовешь, когда свидетели соберутся.

Он кивнул. Я встала, и стул скрипнул по половице, и этот звук был неожиданно громким в тишине кабинета. Я дошла до двери и остановилась.

— Марек, — сказала я, не оборачиваясь. — Если мерка окажется моей, и платье окажется сшитым на меня, я его надену. Если окажется чужой, я его не надену, и ты это объявишь совету сам.

— Я объявлю, — сказал он.

Я вышла в коридор и закрыла за собой дверь. В коридоре пахло холодом и чуть-чуть мятой от трав, которые сушились на подносе у окна. Я постояла секунду, прижав саквояж к боку, и пошла в лечебную. Мне нужно было перевязать Лучику ногу и приготовить сон-траву на ночь, и у меня еще оставался час до обеда, и я хотела успеть сварить кашу на ужин сама, потому что Дора сегодня не в духе и лучше ей не мешать.

У двери лечебной я остановилась. На ручке висела мокрая тряпичная фигурка волка, совсем маленькая, с пришитой пуговицей вместо глаза. Я сняла ее, повертела в пальцах и положила в карман. Лучик сделал. Я понесу его волка в кармане и никому не скажу.

— Ирма не придет, — сказала Мира. — Она не любит, когда на нее смотрят.

— Тогда совет увидит, что она не пришла, — сказала я. — Это тоже ответ.

Мира кивнула и положила голову мне на колено. Я погладила ее по макушке, и волосы у нее были теплые и пахли дымом и хлебом. Я не обещала ей остаться навсегда. Я обещала остаться, пока я им нужна, а не пока стае удобно. Это условие теперь было написано на бересте за пазухой у Марека, и я знала, что он его не нарушит. Не потому что боится, потому что впервые за эту зиму сам захотел, чтобы условие было.

Глава 20 Ночь в одной комнате. Цена правды

Я пришла в лечебную еще до света, потому что ночью не спала. Щель в ставне поднялась тонкая, и снег летел в нее сухой и колкий, и я считала не овец, а долги: пять лет книги дома, подпись с хвостатой у, расход на вино и свечи к сговору, мясо для стола Ирмы за счет няни, кузнец из дальней деревни в ноябре, когда подкова стоит втрое. Утром к усадьбе подъедут три саней. Я хотела, чтобы к моему приходу на столе лежало не обвинение, а ответ. Поэтому первым делом я открыла тяжелую клеенчатую тетрадь, ту самую, спрятанную прежней хозяйкой, и положила рядом чистый лист, перо и медный ключ без бирки. Ключ — на крышку. Перо — мне.

Тетрадь пахла сухим пустырником и старой кровью, потому что Лина заворачивала в нее сушеные корни, а потом писала поверх трав. Первая страница была чистой, и только в самом низу мелким, ровным почерком шло: «Если меня не станет — не верь тому, что скажут. Я ушла сама. Поле жгло. Он не бил. Он приказывал не бояться — и это было хуже». Дальше — перечень ночных запахов, следы чужого волка у ворот, три имени самок из круга, которые подходили к окну детской, когда Марек уходил на обход. Лина писала коротко, как карту: кто приходил, чем пах, что несла. Последняя запись — про платье, которое заказали в ноябре по мерке шкафа. «Шили под меня. Я еще здесь. Уже не для меня».

Я отложила тетрадь и вытерла руки о передник. Потом подвинула к себе книгу дома, ту самую, с непромокаемой канцелярской краской, с которой вчера капала уксусом, и открыла на середине. Строка «На няню не считано» лежала поверх столбца расходов, рядом с расходом на свечи к сговору и подписью Марека с длинным хвостом у буквы у. Я взяла чистый лист и переписала итог ровным своим почерком, без хвостов, старательно выводя каждое слово:

— «Долг школы Ровен, удержанный за молчание, — рубль и две гривны. Расход на платье по мерке шкафа — три рубля