— Возьми ключ, — сказал он. — Подпиши бересту. Условие одно: ты остаешься до конца зимы без руны и без имени его пары. Дети неприкосновенны. Долг не объявляется любовью.

Я взяла ключ. Медный, без бирки, теплый от его руки. Я сунула его в карман, к тому ключу, который мне вчера передала Дора от Марека. Два ключа. Один от лечебной, другой от кладовой. Оба медные, оба без бирки.

— Где перо, — сказала я.

Карин подал мне перо и бересту. Я подписала тем же почерком, которым вчера подписывала итог книги дома: разборчиво, с длинным хвостом у буквы «у», как у Марека, но своей рукой. Потом посмотрела на Карина и добавила:

— Я не обещаю остаться навсегда. Я обещаю остаться, пока я им нужна, а не пока стае удобно.

Карин кивнул. Он не улыбался, но и не хмурился. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, которого больше нельзя купить, но еще можно уважать.

Когда сани уехали, я спустилась с крыльца и увидела Марека. Он стоял у поленницы, в расстегнутой рубашке, без шапки, и на меня не смотрел. Он смотрел на свои руки, на занозу, которая так и не зажила. Я подошла, взяла его ладонь и повернула ее к свету.

Заноза сидела глубоко, под самой кожицей, и вокруг нее кожа покраснела и чуть припухла. Я пощупала подушечкой большого пальца, и Марек не отнял руки.

— Вчера заноза была маленькая, — сказала я. — Сегодня она вошла глубже. Это не от работы. Это от того, что ты сегодня не спал и тело само себя ест.

— Я не спал, — ответил он. — Я точил топор.

— Топор ты точил вчера, — сказала я. — А сегодня ты сидел на полу в детской и слушал, как спит твой сын. Это хуже, чем топор.

Он посмотрел на меня. Утренний свет лежал на его скуле, и я впервые заметила, что у него на виске, у самой кромки волос, седая прядь, тонкая, как волос ребенка. Я подняла руку и сама удивилась, что делаю это, — убрала прядь ему за ухо. Пальцы у меня были холодные, и его кожа под моими пальцами дрогнула.

— Иди в лечебную, — сказала я. — Я вытащу занозу. У меня есть игла и спирт. Если будешь сидеть на ветру, к вечеру поднимется жар.

Он не двинулся. Он смотрел на мою руку, которая все еще лежала у его виска, и я убрала ее, потому что иначе это превратилось бы в то, чего я не хотела начинать на крыльце, при свете, при Доре, при детях.

— Таис, — сказал он. — Я не дам вам зиму. Я дам вам дом.

— Ты уже это говорил, — ответила я. — Я тогда ответила. Я отвечу и сейчас. Мне не нужен дом. Мне нужна лечебная с замком, кухня с ключом и чтобы дети менялись. Остальное я продам сама.

Он кивнул. Этот кивок был третьим за утро, и с каждым разом в нем становилось меньше власти и больше мужчины. Я пошла к двери, и он пошел за мной, и между нами, как вчера, не было ни страха, ни расстояния, а была простая утренняя дистанция двух взрослых людей, у которых есть работа и дети, и которым еще предстоит вытащить занозу.

В лечебной пахло сухим пустырником и старой кровью, потому что Лина заворачивала в тетрадь сушеные корни, а потом писала поверх трав. Я зажгла свечу, подогрела спирт на медной ложке над пламенем, достала тонкую иглу и положила все на чистую марлю. Марек сел на табурет у стола и положил руку на марлю ладонью вверх. Я взяла его указательный палец и повернула его к свету. Заноза сидела глубоко, под кожей, и вокруг нее кожа покраснела и чула припухла. Я поддела иглой край занозы, и Марек не вздрогнул. Только его большой палец чуть сжался, и я почувствовала, как под кожей прошла дрожь.

— Ты боишься иглы, — сказала я.

— Нет, — ответил он. — Я боюсь, что ты передумаешь.

Я не стала отвечать. Я вытащила занозу одним движением, и она легла на марлю тонкой темной щепкой. Я капнула на ранку спиртом, и Марек сжал зубы. Я перевязала палец чистой тканью, не туго, и отпустила его руку.

— Готово, — сказала я. — Завтра перевязку я сделаю сама. Послезавтра — Мира. Она должна учиться.

Он посмотрел на перевязанный палец, потом на меня, и я впервые увидела в его глазах не власть и не долг, а обычный страх обычного мужчины, что в его доме кто-то впервые за пять лет сказал ему правду и не отнял руку.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила я. — Заноза была твоя. Иголка моя. Спирт общий. Считай, что мы квиты.

Он встал. У двери обернулся.

— Я не дам вам зиму, — сказал он в третий раз, и я поняла, что это не фраза, а пароль, который он повторяет, чтобы не забыть, как надо говорить без приказа. — Я дам вам дом.

— Дом мне не нужен, — ответила я в третий раз, и я поняла, что это тоже пароль. — Мне нужна лечебная с замком, кухня с ключом и чтобы дети менялись. Остальное я продам сама.

Он вышел. Я слышала, как он поднимается по лестнице, как открывается дверь в детскую, как Мира говорит «папа, тише», и как Лучик, уже проснувшийся, тянет к нему руки. Я залила свечу, закрыла лечебную на ключ и пошла к себе в сторожку.

В сторожке было холодно. Я растопила печь, повесила сушить полушубок, поставила чайник и села за узкий стол. На столе лежала береста с моей подписью и медный ключ без бирки. Я положила бересту в книгу дома, между страницами, где был итог долга и подпись Марека, и закрыла книгу. Потом я взяла чистый лист, перо и написала:

«Урок рисования. Дерево без тени. Цель — научить детей видеть предмет, а не страх. Тень появляется там, где ребенок боится. Если ребенок рисует без тени, значит, он рисует то, что видит, а не то, чего ждет. Если ребенок добавляет тень — значит, предмет в его руках стал опасным. Задание: нарисовать дерево у дома. Если дерево без тени — урок удался. Если с тенью — ребенок покажет мне, где он ее видит».

Под уроком я написала второе задание, для Миры, отдельно:

«Мира. Старшая. Боится за брата. Боится стать обузой. Боится, что няня уйдет. Ей нужно отдельное задание, которое она может сделать сама и показать мне без брата. Задание: нарисовать