его затылке, и я притягиваю его к себе. Он идёт охотно, вкушая мои грехи.

Мы целуемся часами, потерянные друг в друге, потерянные для неизбежного. Пройдёт немного времени, и утреннее солнце поприветствует горизонт, и первые яркие полосы рассекут тьму множеством захватывающих дух оттенков оранжевого и розового. Но до тех пор я буду наслаждаться тьмой с Робби.

Звонок дверного звонка будит меня, и моя рука скользит по смятой простыне, натыкаясь на пустое пространство. Я открываю глаза, ещё не готовая встретить новый день. Робби нет, его половина кровати пуста.

Я резко сажусь и прижимаю одеяло к обнажённой груди, глядя на единственную розу с нежными алыми лепестками на его подушке. Моё сердце сжимается, когда я осматриваю комнату в поисках каких-либо следов его присутствия, но я понимаю, что он ушёл.

Слёзы затуманивают зрение, и моё сердце ноет от одиночества. Я смахиваю влажные щёки, а затем замираю, когда дверной звонок звонит снова. Взгляд на часы подтверждает, что ещё рано.

Сбросив ноги с кровати, я накидываю шёлковый халат и поправляю свои растрёпанные волосы. Когда звонок раздаётся снова, я хмурюсь и бегу вниз по скрипучим ступеням босиком.

— Иду!

Я подхожу к входной двери, затягивая пояс халата, и отодвигаю цепочку.

В щели мне видно лицо Чепмена. Он держит в руке бумагу, а по бокам от него — детектив Брим и ещё несколько полицейских сзади.

Моё сердце яростно колотится, пока я медленно отпираю дверь и открываю её настежь.

— Доброе утро, мисс Кэмпбелл. У нас есть ордер на обыск.

Леденящая паника скользит вниз по позвоночнику, и в голове мелькает мысль о моём холодильнике и его содержимом. Где Робби?

— Ордер на обыск?

— Не могли бы вы посторониться, мэм, чтобы мои офицеры могли войти в помещение?

— Нет, пока вы не скажете, почему у вас ордер на обыск?

Он опускает бумагу.

— У нас есть основания полагать, что вы были не совсем честны. Теперь, при всём уважении, мэм, либо вы сотрудничаете с правоохранительными органами и позволяете нам войти, либо у нас не будет выбора, кроме как удалить вас.

Не видя выхода из этого отвратительного положения, я сглатываю и отступаю в сторону, сжав кулаки по бокам, опустив взгляд, пока они входят. Первым заходит Чепмен, боком протискиваясь мимо меня, за ним следуют Брим и остальные. Я теряю счёт количеству офицеров, вошедших в мой дом.

Они не оставляют без внимания ни один уголок, проводят часы, открывая ящики и шкафы, обыскивая всё сверху донизу в поисках любых следов Робби.

Чепмен спускается по лестнице, его ботинки тяжело стучат по деревянным ступеням, прежде чем он поднимает взгляд и замечает меня у подножия. Наши взгляды сталкиваются, а затем он уходит на кухню. Он достаёт из кармана пару латексных перчаток, надевает их и совещается с одним из коллег. Никто не замечает меня в центре этого хаоса. Никого не волнует, что мой мир рушится вокруг меня.

Они перерывают каждый шкаф, работая методично, пока единственным нетронутым предметом в комнате не остаётся морозильная камера.

Крупная фигура Чепмена проходит мимо, заставляя меня отступить на шаг. Я уставилась в пол, когда он открывает дверцу, и из морозилки вырывается холодный пар. Проходят секунды — может быть, даже минуты.

Пульс стучит в висках, когда я решаюсь взглянуть и с удивлением вижу, как Чепмен снимает перчатки и убирает их обратно в карман пальто. Дверца морозилки закрыта.

Я пытаюсь осмыслить ситуацию. Они что, не увидели голову Марка? Она же была прямо там, вместе с частями тела Дэвида.

Один из офицеров подходит к Чепмену и говорит с ним приглушённым тоном, но я слышу его совершенно отчётливо:

— Мы ничего не нашли.

Мышца на скуле Чепмена дёргается, и его взгляд обращается в мою сторону. Он один раз кивает коллеге, затем подходит ко мне ближе, отчего моя кожа зудит от беспокойства.

— На этот раз тебе повезло.

Он на голову выше меня, и даже склонив голову, он всё равно возвышается надо мной.

— Мы найдём его. Если он умён, он не вернётся сюда.

Один из его коллег что-то говорит ему, проходя мимо, и Чепмен отвечает, прежде чем понизить голос, обращаясь прямо ко мне:

— Но мы оба знаем, что он вернётся, потому что не может держаться от тебя подальше, не так ли? Ты его слабость.

Я задерживаю дыхание и медленно поднимаю взгляд, чтобы встретиться с его глазами, поражённая их жестоким блеском.

Он усмехается, его многозначительный взгляд прикован ко мне.

— И наша приманка.

Прежде чем я успеваю осознать его едва замаскированную угрозу, он уходит, его широкие плечи исчезают в узком дверном проёме.

Напуганная, я вытаскиваю стул и плюхаюсь на него, побеждённая и истощённая.

В доме воцаряется тишина, тишина, которая, тем не менее, словно кричит. Я зажимаю уши ладонями, пока мой взгляд не цепляется за морозилку. Меня должны были бы заковать в наручники и вывести к полицейской машине, но вместо этого я всё ещё здесь, в полнейшем недоумении и беспокоясь о Робби.

С внезапным приливом энергии я вскакиваю на ноги и перебегаю комнату к морозилке. Я распахиваю её, от силы один из магнитов отрывается и с грохотом падает на пол.

Я смотрю на пустую полку, где раньше лежала голова Марка. Теперь там ничего нет.

Все улики исчезли.

И Робби тоже.

50

Офицер Чепмен

Начальник полиции О'Хэллиган — краснощёкий мужчина лет пятидесяти с суровым лицом и густыми седыми бровями. Когда он откидывается на спинку кресла, как сейчас, его пухлый живот служит идеальной опорой для сцепленных рук. Его взгляд перемещается между мной и детективом Бримом и обратно.

— Обыск ничего не дал?

— Верно, — произносит Брим своим редко используемым громовым голосом, отчего я вздрагиваю.

О'Хэллиган устремляет свои бусинки-глаза на меня, его выражение лица мрачное, терпение висит на волоске.

— Позвольте мне уяснить. Вы настаивали на ордере на обыск, убедили меня, что это будет верным решением, которое приведёт нас куда-то, и вот мы здесь, ни на шаг не приблизились к тому, чтобы отправить задницу Хэммонда обратно в тюрьму. Мало того, теперь у нас на руках медиа-ажиотаж. Репортёры оккупировали дом той бедной журналистки. И у вас хватает наглости приходить сюда и просить у меня разрешения доставить её на допрос?

Его строгие серые глаза заставляют меня чувствовать себя пятилетним ребёнком. Я открываю рот, чтобы изложить свои доводы, но О'Хэллиган обрывает меня:

— На каком