о сем разговаривая, да засобиралась старшая обратно. Я же вернулась к мельнице и тоже взялась дальше за дело.

К вечеру уж совсем рук не чуяла. Жернова настраивать это дело такое… мужики-то меня гнали, чтобы сама там ничего не ворочала, а только им указывала, оберегали, стало быть, но мне всегда как-то проще самой было такое сделать, чем объяснять, что сдвинуть надо вот ровнехонько на десяток сантиметров вправо…

В общем, когда пришла пора отправляться к барскому дому, а Александр Николаевич через Семена Терентьевича мне даже напомнить удосужился, что ждет меня вечером… Вид у меня был растрепанный и запыхавшийся.

— Мне бы хоть домой забежать, Семен Терентьевич?

Тот согласился, и я уж засобиралась в сторону дома, когда Гаврила меня перехватил.

— К барину пойдешь? — спросил как-то странно, на меня не глядя.

— Да, он поговорить хотел про мельницу. Теперь уж, когда она работает.

— Ясно, — и молчит, хмурится, бороду чешет.

— Гаврила? — я его за руку тронула, чтобы на меня поглядел. — Ты чего?

— А Семен Терентьевич с тобой пойдет? — да что за вопросы такие странные?

— Так наверное, — я все силилась сообразить, к чему он клонит. — Хочешь, и ты пошли с нами? Ты все ж тоже ключевую роль в работах…

Но он головой мотнул, когда я еще не договорила.

— Ежели не поздно ты воротишься, зайди в кузню? — сказал и, ответа моего не дождавшись, ушел восвояси.

Я поглядела ему вслед, немного растерявшись.

— Дарья! Ты здесь еще? — вопросил мне Семен Терентьевич, и я тотчас засобиралась в сторону дома.

Уж в избе, приводя себя в порядок, я нашла время задуматься.

Могли ли вопросы эти быть отражением Гаврилиной… ревности? Ох, даже головой потрясла. Да с чего бы ему ревновать меня? Да и к кому? К барину? Каждый ведь на селе понимает, что крепостной с барской особой разве что на сеновале полежать. А мне такое не надобно. И хотелось бы верить, что Гаврила меня уже изучил настолько, чтобы этот факт простой в его голове имелся.

В общем как мне мысль в голову закралась, так я ее и вытряхнула оттуда. И по большому счету, я ведь ничего ему не обещала, так какая тут ревность может быть? Да и барина он уважает. Не подумает же, что тот на меня какие-то виды имеет кроме корыстно-барских, во благо села, так сказать.

Или подумает?

Ох, что-то все чем дальше, тем на сердце мне неспокойнее делается.

Как до имения дошла, и сама не вспомню, ноги сами донесли, пока в голове это все перекручивала. Пожалуй, что новую выжималку было бы проще соорудить, чем во всем этом разобраться. Кто к кому что чувствует, чего от кого кому надобно… В делах сердечных я всегда была слегка простовата.

У заднего хода дома меня ждал Семен Терентьевич.

— Ну, наконец-то, идем, — кивнул он, за собой в дом приглашая. И даже дверь придержал при входе.

Мы поднялись на второй этаж по лестнице для слуг.

— Господин Шаховский все еще изволят с Анной Павловной сидеть в большой гостиной, слушают, как Наталья Николавна этюды играет на клавесине, — сообщил он мне вдруг.

Я покосилась на него. Это мне зачем такая информация? Я с господином Шаховским, как и с маменькой барина, никаких дел иметь не собиралась.

— Постарайся уйти раньше, чем они закончат, — тише, словно неразумной, объяснил Семен Терентьевич на мой непонятливый взгляд.

— Ох, — поняла я, — конечно. Спасибо, что предупредили.

— Шаховскому на глаза лучше вовсе не попадайся, — дополнил приказчик. Тут уж мне объяснять было не надобно.

Мы оказались возле кабинета барина и, после короткого стука и его дозволения, вошли внутрь.

— Александр Николаевич, вы велели Дарью привести, — поклонился приказчик привычно. Я за ним.

— Ах, Дарья, — барин оторвался от подписи бумаги, что перед ним на столе лежала, — да, спасибо Семен.

Я прошла внутрь, остановилась чуть сбоку от стола. Александр Николаевич же глядел на приказчика, который встал рядом со мной.

— Ты что-то хотел, Семен? — уточнил у него барин.

Семен Терентьевич поглядел сперва на него, после на меня покосился.

— Ты можешь быть свободен, — дополнил барин.

Приказчик с ним не спорил, поклонился еще разок и вышел из кабинета. А барский взор обратился ко мне.

Барин отложил перо и долго смотрел на меня, словно в раздумьях. Стол разделял нас, но отчего-то мне казалось, будто между нами всего ладонь расстояния. Точно воздух сгустился и окутал нас обоих. Странное дело.

— Садись, Дарья, — он указал на стул напротив. — Ты, верно, устала сегодня.

Я нерешительно опустилась на краешек стула, выпрямив спину и сложив руки на коленях, как учила меня Виталина — “чтобы при господах прилично сидеть”. Еще, конечно, требовалось голову опустить и на барина не глядеть вот так прямо, но уж это я себя не смогла заставить. Тем более, что мы с ним в работе уже столько раз общались, что я про себя удивлялась, как до сих пор ни разу на “ты” к нему не обратилась.

Александр Николаевич усмехнулся, заметив мою напряженность.

— Ты словно на иголках сидишь, Дарья. Будто я хоть раз тебя чем обидел. — отметил он.

— Простите, барин. — Я улыбнулась невольно. И заставила себя чуть расслабиться.

— Не за что тебе извинений просить, — и он улыбкой ответил. И смотрит ведь так пристально, все по моему лицу подмечает. А мне почему-то краснеть от того захотелось. — Я позвал тебя, чтобы поблагодарить. Честно говоря, когда я тебе эту работу поручал, никак не ожидал, что ты вовсе возьмешься. А ты возьми да согласись. А как чертить начала в тот раз, мне и вовсе не по себе сделалось. Едва не присел там же, где и стоял.

— Вам? — Я пыталась вспомнить тот первый четреж, и что-то не припоминалось, чтобы Александр Николаевич хоть как-то выказал настолько большое удивление. Похоже, эмоции он прекрасно скрывать умеет.

— Неожиданно это было, уж поверь, — он откинулся на спинку кресла и ослабил шейный платок. — А после и вовсе так завертелось, что я и теперь не знаю, что о тебе думать.

“А не надо обо мне ничего думать”, — едва не сорвалось с языка. Но в то же время польстило внезапно.

— Твоя работа