мог бы моих рук коснуться. — Если бы можно было уехать туда, где никто не знает твоего происхождения, где нет этих правил?

Во мне все оборвалось. Я смотрела на него и боялась поверить в то, что слышу. Он предлагает мне сбежать отсюда вместе с ним? В Южную Америку?

А дальше..? Всю жизнь в бегах?

— Это все мечты, Александр Николаевич, — я едва сумела вымолвить эту жестокую фразу.

Он был мечтателем, молодым человеком, устремленным в светлое будущее, где нет преград, где все возможно. Понимал ли, какие трудности будут на таком пути?

Наверняка должен понимать… Но неужели его стремление вот так сорваться вместе со мной в неизвестность была сильнее?

— Красивые, но несбыточные, — продолжила я. — Если вы уедете, что станется с имением? С людьми? Шаховский не упустит своего, а он, говорят, жестокий хозяин. Я не могу даже представить, как будут страдать люди под его властью.

Барин долго смотрел на меня. Смотрел, и я сама видела, как гаснет в его взоре тот огонь, что только-только разжегся. От того мне самой было больно и горько. Сердце болезненно сжималось от понимания, что я по доброй воле отказываюсь… от чего? Ответ нашелся сразу — от жизни полной ярких впечатлений. От путешествий в неизведанные края, возможно туда, где вовсе еще не ступала нога человека. Отказываюсь от… него.

— Ты права, Дарья, — он наконец кивнул и с тем поник окончательно. Опустились плечи, взор вовсе потух. Ох, Александр…

Как же захотелось мне его обнять в сей момент. Утешить. Сказать, что можно ведь найти золотую середину. В конце концов привести дела в порядок и найти хорошего проверенного и уезжать в экспедицию, например, на пару месяцев в год хотя бы.

Только вот… в такую картину мое пребывание в эти экспедиции не вписывалось. Невозможно представить, что барин повезет с собой крепостную. Это сразу пойдет в свете слухами о нравственной распущенности и еще невесть о чем. А как при том люди станут смотреть на меня?

Мы сидели совсем рядом, довольно было лишь чуть сдвинуться, и мы бы коснулись друг друга. Но вместе с тем мы были невозможно далеки друг от друга. Точно меж нами лежала широчайшая пропасть.

— Я часто забываю, что ответственен не только за себя, — с горечью произнес Александр Николаевич. — Но иногда... иногда так хочется просто быть человеком, а не помещиком. Ты понимаешь?

— Понимаю, — отозвалась я тихо. Кому, как не крепостной прачке это понять. Особенно, когда я сама знала, что такое быть свободным человеком. — Каждому хочется быть свободным.

Между нами повисло молчание, наполненное невысказанными словами и мыслями. Излишними надеждами и несбыточными мечтами.

— Иногда мне кажется, что этот мир слишком сильно печется о людском положении, — усмехнулся он.

— Возможно, когда-то это изменится, — хотелось бы мне рассказать ему, что в будущем станет проще. Если бы он попал в мое время, возможно, сейчас нам не пришлось держать себя в руках. И мы смогли бы попробовать вдвоем шагнуть навстречу этому миру.

А мне ведь и правда было любопытно, что из этого могло выйти. Только вот… мы не в том времени.

Александр Николаевич поднялся с места, пересел обратно в свое кресло.

— Что же, пришлось время поговорить о твоей награде за работу, — с каким-то уж слишком наигранным энтузиазмом он перевел тему разговора.

Я поглядела на него с тоской, едва сама с собой совладала, узнавая в этом его поведении его обычную манеру. С ужасающей ясностью дошло до моего разума, как много он играл. Роль помещика была ему чужда. Но он старался. Старался так тщательно, что только теперь, когда я увидела иную его сторону, мне стало все понятно. Благочестивый барин — лишь маска. А сам Александ — авантюрист и странник.

Но я улыбнулась. Пусть бы и одними губами. Подхватила эту его перемену. Сама отложила книгу, закрыв ее. Выпрямила спину и снова сложила руки на коленях.

— Коли позволите, Александр Николаевич, есть несколько просьб, кои хотела бы вам озвучить.

— Конечно, — он кивнул и даже взял лист с карандашом, приготовился записывать. — Проси, что считаешь нужным.

— Виталине и Кузьме трудно сейчас обустраивать новую избу. Может быть, вы могли бы... — я замялась, не зная, как правильно сформулировать.

— Помочь им? — он улыбнулся. — Я уже распорядился выделить им корову и несколько кур. И плотник смастерит им кой-какую мебель. Ежели что еще конкретное надобно будет, я уже попросил Семена за ними приглядеть.

Я от неожиданности бровки вздернула. Вот так барин! Это он еще говорит, что не на своем месте! А как же тогда его вот эта природная легкость, с коей он все про всех знает в селе? Обо всех заботится ведь.

— И еще, — осмелилась я продолжить, — я сама живу в ветхой избушке, а с таким количеством работы мне бы...

— Тебе нужно жилье получше, — закончил он за меня. — Это справедливо. Выбери любую свободную избу в селе, я распоряжусь, чтобы ее отремонтировали для тебя.

Я не ожидала такой щедрости.

— Благодарю вас, барин. Но я бы хотела обсудить с вами нашу дальнейшую работу.

— Дальнейшую? — кажется на этом он снова воспрял духом. — Рассказывай.

 

Глава 30

 

И я начала объяснять принцип работы простейших стиральных машин — с рычагом, бочкой, зубчатыми колесами внутри. Говорила о том, как это облегчит труд прачек, сохранит их здоровье, сделает работу быстрее и качественнее. А еще можно было бы после и прачечную открыть в городе рядом, чтобы и нет.

Насущные разговоры нас обоих отвлекли от душевных терзаний.

Барин слушал внимательно, с растущим интересом. Когда я закончила, он молча встал, подошел к окну и долго смотрел в темноту.

— Откуда у тебя такие мысли, Дарья? — спросил он, не оборачиваясь. Скорее просто вслух размышлял.

— Я... не знаю, барин, — ответила я осторожно. — Они просто приходят в голову.

Он обернулся, хотел что-то сказать, но только сжал губы. Вздохнул и вернулся на место.

— Идеи твои мне нравятся, но кажется мне, нужно их обсудить и с более практичной стороны.

Я вопросительно глянула.

— Ты отрабатываешь барщину в прачечной и от нее я просто так освободить не могу. Разве что…

Он взял со стола бумаги, которые дописывал, когда я