Последнее вдруг как обухом по затылку шарахнуло. Я головой потрясла. Нет! Не станет он меня неволить в такой быт. Пусть я домашний уют и хотела бы создать, и, возможно, детишками бы обзавелась своими, да только и знания мои, и умения, и желание прогресс ввести в обиход местный, все это тоже мне надобно. Гаврила это видел своими глазами, и поддерживал ведь. Сам со мной на мельнице работал плечом к плечу. Быть может и дальше бы так смогли рука об руку.

Но при мысли об этом тотчас перед мысленным взором вставало лицо Александра. Глаза его горящие, когда я ему свои идеи представляла. Когда показывала новые чертежи по устройству мельницы, и как он меня о них расспрашивал и диву давался моим знаниям, признавая за равную. Восхищение в его открытом взоре возносило меня на какой-то иной уровень удовлетворенности. И сама я, с ним рядом, себя предавала. Что уже таить. Хотелось встать к нему ближе, тепло ощутить, поговорить о разном, мнение его услышать. И придумывать новое, открывать еще более дальние горизонты.

Только вот… барин он, а я крепостная. И даже то, что всю эту систему крепостническую через три года отменят, не спасала моего положения.

Нет, конечно, коли бы я захотела, наверняка бы добилась от барина вольной даже раньше. Только вот меня это не поставит на один уровень с местной аристократией. Крестьянка нынешняя обернется крестьянкой бывшей, только и всего.

И ежели мне до мнения толпы не так чтобы было дело… То Александр Николаевич вряд ли пойдет супротив высшего своего света. А тем более там еще и маменька.

На душе скребли кошки от всех этих дум. Но когда впереди показалась кузница, я заставила себя прийти в себя. Пощипала даже щеки, чтобы здравости рассудку придать.

Я иду к Гавриле, чтобы рассказать ему о своей новой должности! И нечего душу бередить зазря. На ходу я перебирала в уме слова, которыми расскажу ему об этом. Как он, наверное, обрадуется за меня! Как поддержит мои стремления! Гаврила всегда понимал меня, ценил мои идеи и находки. Наверняка он будет искренне рад тому, что барин на бумаге утвердил мое право на эти реализации.

Вспомнилось, как Гаврила подарил мне розу — тонкую работу, на которую положил столько часов труда. Такой дар дорогого стоил — не ценой, но вложенным в него чувством и временем. Гаврила умел ценить красоту и мастерство. Уж он-то точно поймет, как важно для меня это новое назначение.

С этими мыслями я подошла к кузнице. Дверь была приоткрыта, из нее падала полоса теплого света и доносился звон металла. Войдя внутрь, я увидела Гаврилу, работавшего над подковой. Рыжая борода его была влажной от пота, а лицо выражало сосредоточенность, каким всегда он бывал при работе.

Услышав мои шаги, он поднял взгляд, и лицо его озарилось улыбкой.

— Дарья! — Гаврила отложил молот и вытер руки о кожаный фартук. — Пришла.

Я кивнула и прошла дальше в кузню.

— Пришла и с какими новостями! — я показала ему бумагу. Гаврила читать умел, хотя это и было редкостью для крестьян. Впрочем, я решила ему сама все рассказать. — Барин перевел меня с барщины на оброк. Теперь я буду работать помощницей по всяким улучшениям для имения, как с мельницей. И платить мне будет за это! Представляешь? Семь рублей в месяц.

Я ожидала увидеть в его глазах восторг, созвучный моему, но вместо этого…

Гаврила посмурнел и взор отвел. Медленно стащил с рук перчатки и положил их на наковальню.

Вот так дела…

— Гаврила, ты не рад за меня? — спросила осторожно.

— А как же прачечная? — вопросил он глухо. Будто бы даже обвиняя. Только в чем непонятно мне было. — Кто там будет заместо тебя? И что за работа такая с барином, что за “улучшения”?

Я опешила от такой реакции. Аж на месте застыла. Рот открыла, пытаясь слова из себя выдавить. Те в голове складывались неохотно, и я попросту губами шлепнула, как рыбка на берег выброшенная.

— Там есть кому работать, девки справятся, — наконец, нашлась я. — А мы с барином будем думать, как сделать жизнь в имении лучше. У меня ведь задумок столько. Я ведь тебе о них рассказывала… Можно стиральные машины сделать, чтобы руки не портить в холодной воде да щелоке. Можно печи по-новому класть, чтобы дров меньше шло. Можно...

— Зачем все это? — перебил он меня вдруг. И нотка в его словах такая прорезалась незнакомая, коей прежде я не слышала. — Уверена ли ты, что все твои задумки за благо для села выйдут?

Я оторопела от его слов:

— Да что ты такое говоришь? — я не понимала, чем вызваны в нем вдруг такие разговоры. — Разве не ты сам меня с мельницей поддерживал? Не ты ли помогал с выжимной машиной? Что дурного в том, чтобы меньше трудиться впустую и больше времени оставалось на... на жизнь?

Гаврила повернулся ко мне всем телом. Взор его обратился тяжестью, что надавила на меня вся разом.

Может что случилось у него, что он так переменился?

— Дарья, — заговорил он тихо, явно силясь придать голосу мягкости. — Да, я поддержал тебя с твоими задумками. И все начиналось с простой машины, которая и правда за благо. Но дальше — мельница! Теперь ты еще большего хочешь. Но разве дело это, когда крепостная прачка силится выставить себя равной господам? Оставь это. Сколько людей вокруг шепчутся. Не всегда я смогу неугодные рты затыкать.

— Оставить? — шепотом переспросила я, отступая на шаг от него. Горло стиснуло. Сегодня, похоже, день потрясений моей души несчастной.

А ведь утром еще только счастливой была.

И ведь головою понимала я правоту слов Гаврилиных. И сами они внутри меня откликались. Сама ведь о похожем только-только думала. Простая крестьянская жизнь и была мне уготована в этом мире. Благо еще, что в относительной свободе очнулась я вдовой (не сам факт сего, конечно, но таковым образом обстоятельства сыграли в мою пользу. Ибо очнись я в теле чужой жены, это вовсе было бы плачевно). Так почему я все время рвусь куда-то?

Но ведь… на волю рвусь. К тому, кто я есть!

Я головой мотнула, не в силах сейчас принять все, что свалилось. Барин с его чувствами. Гаврила с этим невольным заземлением.