сбережения. Даже подумывала купить себе новое платье, или даже два. Но пока оставляла деньги — мало ли, на что потом сгодятся.

Избу мне предложили другую, но я решила по итогу, что довольно будет сделать ремонт в этой, что времени много не заняло. Все ж я тут уже обжилась, а в новом месте снова будет неспокойно, обиход налаживать… Кое-какую мебель только добавила. И постель обновила.

Работалось мне теперь тоже не в пример легче и интереснее, чем в прачечной. Целые дни в раздумьях, в чертежах, в изобретениях. А еще барин стал приглашать меня иногда на беседы — обсуждали дела имения, новые планы. Часто заставал меня за письменным столом, склонившуюся над книгой. И стоило услышать его шаги, как сердце начинало биться чаще, но я строго приказывала себе не думать ни о чем таком.

Раз в неделю Александр Николаевич собирал всех работников имения, от конюхов до кухарок, и спрашивал, чего им не хватает для работы, что можно улучшить. С непривычки люди молчали, но потом осмелели. Оказалось, у каждого были свои задумки, как сделать работу легче и быстрее.

Барин слушал всех внимательно, а я записывала каждую мысль. Потом мы вместе разбирали предложения, думали, как воплотить. За три недели успели сделать уже немало: новые тележки для перевозки сена, которые не так часто ломались; умывальники для работников; даже новую печь в кухне, что меньше дров потребляла, но жар давала сильнее.

У Фридриха Карловича я вызывала смешанные чувства — с одной стороны, он видел пользу от моей работы, с другой — настороженно относился к рвению Александра Николаевича к переменам. В его подвижном и открытом лице иногда проскальзывала тревога, когда он смотрел, как мы с барином вместе разбираем какой-нибудь чертеж или склоняемся над образцом нового устройства.

Гаврила пытался со мной заговорить несколько раз. Встречал у калитки, или у колодца, или просто у дороги. И мне с одной стороны было боязно заговорить с ним снова, но и обижать его еще больше не хотелось.

Нам обоим нужно было время все обумать. И когда прошло уже больше недели, я все же позволила ему высказаться.

— Дарья, — он был серьезен, как и всегда, — прости, что так вышло тогда. Не так я все сказал, не то имел в виду. Я ведь только о тебе думаю, о том, чтоб не обидел тебя никто.

— Знаю, Гаврила, — я и правда уже немного успокоилась и сумела самой себе это объяснить. — Знаю, что ты добра желаешь. Только пойми и ты меня — не могу я быть не собой, не могу зарыть то, что Бог дал.

Он кивал, но в глазах его читалась глубокая тоска. Сможет ли он принять эту мою сторону, только время покажет.

— Только... не забывай меня совсем, — добавлял он тихо. — И если что нужно будет — приходи. Всегда помогу.

— Спасибо, — я коснулась его руки, как бывало делала прежде. — И ты... знай, что я всегда тебя выслушаю, если что.

И вроде как все встало на место, но все равно словно бы не так. Наверное тот вечер слишком сильно поразил меня.

Так и повелось между нами теперь — осторожные слова, грустные взгляды и тоска по тому, что могло бы быть, коли мы бы друг друга смогли принять такими, каковы мы были на деле.

Виталина с Кузьмой вернулись из города венчаные. Обвенчались в городе у священника, который не стал задавать лишних вопросов. Александр Николаевич проявил небывалую милость — выслушал их историю (хотя мы ему тогда и без того все рассказали в красках) и, хоть и высказал строгое порицание за самовольный побег, все же решил даровать молодым отдельную избу на краю села, как и обещал.

— Живем теперь своим домом, — рассказывала мне Витка, когда они вернулись и все дрязги чутка поулеглись, — изба хоть невелика, да своя. Барин, конечно, наказание назначил — Кузьма всю осень и зиму будет при конюшне работать без жалованья, а мне в прачечной две доли отрабатывать. Но мы не ропщем, ведь главное — вместе. Свекровь, правда, до сих пор со мной не разговаривает, а свекор при встрече отворачивается. Кузьма говорит, со временем смирятся, а нет — так и без того проживем...

Я радовалась, что у них все сложилось, хоть и скучала по подруге, теперь, когда я не работала в прачеченой, а она отбывала повинную, виделись мы редко. Да и куда ей теперь — нужно быт налаживать. А изба ее и вовсе теперь на другом конце села стояла.

Впрочем, появились у меня новые друзья — и странно это было, непривычно. Агафья раньше меня немного сторонилась, а теперь каждый раз, видя на улице, останавливала и начинала расспрашивать о моих "задумках". А когда я помогла ей с новой сушильней для трав, и вовсе зачастила ко мне в гости.

И мельник Тихон, что над нашей мельницей надзирал, стал захаживать. То с вопросом, то с предложением. И Ульяна из прачечной, и даже Евсей, конюх барский. Люди тянулись ко мне, интересовались, делились своими мыслями.

Так и жила я эти недели — между работой и людьми, между прошлым и будущим. Прогресс закрутил меня, и я на время оставила все мысли о своей женской доли. Хоть и понимала, что долго так не сдюжу. Все ж сердце у меня не из камня.

Впрочем, судьба решила меня вовсе на иное отвлечь. В один из дней, когда я вышла из своей каморки после долгого дня работы над новым устройством для кухни, меня перехватила горничная Анны Павловны.

— Дарья Никитична! — присела она в неглубоком реверансе. Это, интересно, с каких пор мне горничные реверансы отвешивают? — Барыня велели вас к себе пригласить. Завтра в час дня в малой гостиной. Сказали, разговор будет.

Сердце мое екнуло. Анна Павловна все это время избегала меня, лишь косилась издали с неодобрением. Что ей понадобилось теперь? Что за разговор она затеять решила?

— Передай барыне, что буду обязательно, — отозвалась я. А самой вспомнилось, что в день, когда мельницу запустили, Анна Павловна ведь и правда говаривала, что попросит меня как-нибудь заглянуть к ней. Видать, пробил час.

Я волновалась весь остаток дня и утро следующего. К чему бы Анне Павловне меня к себе звать? Да еще и в малую гостиную — место, где обычно принимали гостей не самых важных, но все же достойных