мою сторону, — и впрямь умелица. Не отдадите ее мне? Я бы хорошо заплатил.

У меня внутри все похолодело. Отдать? Меня? Как вещь?

Александр Николаевич едва заметно напрягся. Кинул в мою сторону быстрый взгляд.

— Боюсь, Дарья не продается и не передается, Дмитрий Павлович. Она ценная часть нашего имения.

— Все имеет свою цену, Александр Николаевич, — усмехнулся Шаховский. — Иногда это просто вопрос времени.

Барин сдержанно кивнул, но я заметила, как желваки заходили на его скулах.

А желание что-то швырануть в Шаховского внутри меня крепло и стремительно разрасталось.

Тем временем народ стал заходить в мельницу, осматривать ее, трогать механизмы. Гаврила и еще несколько мужиков начали засыпать первое зерно в жернова.

— А ты, девка, — Шаховской вдруг обратился напрямую ко мне, — довольна своей службой у Строгановых? Или, может, хочешь перейти на службу к настоящему хозяину?

У меня кровь отхлынула от лица. За что мне все это? Господи, помилуй! Ответить неправильно — и барин рассердится, но и Шаховского злить страшно. Хотя сильно хотелось его на место поставить.

— Мне грех жаловаться, ваша милость, — ответила я, опустив глаза. — Барин справедливый, и я здесь рождена.

— Справедливый, значит, — хмыкнул Шаховской и повернулся к Александру Николаевичу. — Вот как вас крестьяне характеризуют. А я думал, что после ваших... идей в столице, вы будете всех на волю отпускать.

— Я стараюсь обращаться с ними по-человечески, — холодно ответил барин. — И этого достаточно.

Шаховской лишь покачал головой:

— Посмотрим, надолго ли вас хватит в роли помещика. Или снова сбежите, оставив имение на матушку?

— Дмитрий Павлович, — вмешалась Анна Павловна, — позвольте пригласить вас отобедать с нами? После такого важного события стоит отметить успех.

— С удовольствием, дорогая Анна Павловна, — улыбнулся Шаховский. — Всегда рад провести время в вашем изысканном обществе.

Они направились к экипажам. Фридрих Карлович замешкался, еще раз восхищенно оглядывая мельницу, и поспешил за ними. Александр Николаевич задержался на мгновение.

— Дарья, — сказал он негромко, так, что никто кроме меня не услышал, — ты справилась. Я... горжусь тобой. Поговорим вечером.

И с этими словами он зашагал к коляске, где его уже ждали.

А я осталась стоять возле мельницы, ошеломленная всем произошедшим. Тревога от слов Шаховского все еще копошилась внутри, но радость от успеха и от одобрения барина перевешивала. Или дело было не только в одобрении? Что означал тот его взгляд, пожатие руки?

Гаврила подошел ко мне, заглянул мне в лицо, отрывая мой взор от уезжающих господ.

— Ты в порядке?

— Да, — кивнула я. — Просто... слишком много всего за раз.

— Кажется, я неправ был.

Тут я встрепенулась и таки обратила на него внимание по-настоящему.

— В чем?

— Когда говорил о том, что ты Шаховскому служишь, — усмехнулся он невесело. — После всей этой работы, — он кивнул на мельницу, — и того, как он с тобою обращается… Ты прости меня за те слова.

— Все в порядке Гаврила, — я тронула его повыше локтя, одарив теплым взглядом. Вот ведь… волнуется. А я уж и не думала о том почти. В том плане, что не обижалась на Гаврилу за подозрения. — Пойдем лучше, проверим, как жернова работают.

Мельница работала исправно, мерно вращалось водяное колесо, скрипели шестеренки, сыпалась первая мука из жерновов. Мое детище, мое создание. Но вместо чистой радости от успеха, я чувствовала смутную тревогу. Словно запуск мельницы запустил и какой-то другой, непредсказуемый механизм событий, который теперь будет крутиться, подобно жерновам, перемалывая мою судьбу.

 

Глава 29

 

Впрочем, несмотря на мое внутреннее беспокойство, дела сегодняшнего дня закрутили меня целиком и полностью.

Конечно, мы запустили мельницу, но мало было просто позволить жерновам крутиться. Требовалось как следует отладить механизмы. Смазать еще, где надобно. Сами жернова настроить, чтобы грубость помола отрегулировать. Мука-то тоже разная может выходить. В общем забот еще полон был рот.

В прачечную я сегодня уже не собиралась, но зато старшая, Матрена, сама ко мне заявилась после обеда.

— Таки сладила, — похвалила она меня, разглядывая, как крутится водяное колесо.

Мы присели на скамеечку, что работники уже давно смастерили у самого бережка, заприметив, что мне нравится в этом местечке сидеть. А что? Отсюда и речка с ее изгибом далеким видна, деревья по берегу вон как красиво склоняются. И саму мельницу видать, да не впритык, что голову задирать надобно, а целиком, во всей красе.

— Да, как видите, — кивнула я довольно. И как же кстати она пришла! Ведь я хотела с ней еще кой-какие свои задумки обсудить, прежде чем в жизнь их обличать.

О том мы с ней разговоры и повели. Я рассказала ей о стиральных машинах, и какой прогресс хочу привести в имение. Бочки с ручкой станут первой ступенью. После можно установить и такой механизм, чтобы кого-то в него впрягать небольшого. Ишака, быть может.

Матрена все это слушала с вниманием. И кивала. Серьезно так, обстоятельно.

— Выжималка твоя изрядно облегчила труд, это я уже вижу. Мельница тоже показала, что ты свое дело знаешь. Так что коли решишь прачечную по своему разумению перестраивать, можешь рассчитывать на мою поддержку. Только вот…

И замолчала на полуслове, вдаль глядя.

— Только что? — подтолкнула я ее продолжать.

— Не боишься? — и поглядела на меня. Прямо так, точно силясь этим взглядом предостеречь от всего и сразу.

Я улыбнулась, но без веселья. Вздохнула.

— Боязно, конечно, — призналась ей, взор свой на мельницу устремляя. — Да только и молчать не по мне, когда вижу, как и чего можно улучшить, чтобы людям проще жилось.

— Разве ж проще — всегда лучше?

— Не всегда, Матрена Кузьминична, но в том, что работы касается, такой, за которой спину гнуть приходится, да руки жечь щелоком, тут, пожалуй, что и за благо.

— Ой, Даренка, — покачала она головой. — Сколько лет в селе я живу, а такую девку, как ты, не припомню. Словно не там ты живешь. Тебе бы в город, на фабрику какую, где таланту твоему верное назначение бы дали.

— Скажете тоже, — отмахнулась я.

А у самой чутка защемило. Была в ее словах правда. Но и здесь мне работы вдосталь будет. Только бы не мешал никто.

Мы посидели еще немного, о том