мне сейчас вся судьба его имения держится. Я позволила себе чуть приободряюще улыбнуться. Это неформальное, почти человеческое общение между нами проявлялось все чаще. И, признаться, было мне немного странно. Хотя и приятно.

С одной стороны, конечно, хорошо, что барин воспринимает меня за человека. Но не слишком ли много равенства в здешних реалиях? То позовет в обед к своему столу, что для него организовывали рядом с мельницей в те дни, когда он здесь проводил много времени. Вроде как для того, чтобы обсудить работы, да есть ему не нравилось в одиночестве. То еще по какому вопросу попросит с ним пройти-обсудить чего.

И вроде как… Смотрел он на меня. Как бы я не пыталась отрицать сей факт, но барин на меня глядел. И не просто как на инженера, как на диковинку, крепостную, что вдруг из блажной сделалась умной, а как… на женщину.

И от того делалось мне излишне волнительно. Я не понимала сама, что думаю на этот счет. Александр Николаевич мне импонировал. Образованный, совестливый, с умом светлым и готовый ко всяческим экспериментам. Не зашоренный… Но барин ведь! А я крепостная!

А еще рядом был Гаврила, который это тоже видел. И стоило мне посмеяться над шуткой барина или спор с ним какой завести (а я даже это себе позволяла, ибо ну как же я могла согласиться, что вал пойдет крутиться слева направо, когда оно наоборот происходит?!), как чуяла я на себе его хмурый взгляд, и даже коли его рядом не было, слышала его угрюмый “хмф”.

А ведь цветок Гаврилы, тот самый, металлический, теперь стоял у меня в избе на полочке. Как ежедневное напоминание его поцелуя в ту странную ночь. Тогда с вестями о Виталине я даже не успела поразмыслить как следует обо всем случившемся. А после Гаврила больше не заводил таких речей. Только вот так глядел и вздыхал порою.

А еще неизменно, стоило атмосфере чуть накалиться, как тут же вмешивался наш дорогой ученый, которые подхватывал инициативу и заваливал меня новыми вопросами. Пожалуй, с ним одним мне было спокойно. Он просто интересовался моим умом и готов был и сам делиться знаниями.

В общем странно это все было… Я ощущала себя мушкой, которую тянут за лапки в разные стороны. И ведь нигде никакой конкретики. А я?

Я пока не готова была слушать собственное сердце.

Весть о запуске мельницы облетела село быстро. На следующее утро я проснулась раньше всех, еще до первых петухов. Не спалось. В голове крутились шестеренки, жернова, водяные колеса… и страх, что что-то пойдет не так.

Когда я пришла к мельнице, там уже был Гаврила. Проверял все в последний раз.

— Переживаешь? — спросил он, заметив мое напряжение.

— Есть немного, — призналась я. — Столько труда вложено, столько надежд...

— Все будет хорошо, — он положил свою большую руку мне на плечо. Теплую, надежную, как и весь он сам был. — Мельница крепкая, как... — Гаврила замялся, подбирая сравнение, — как мои чувства к тебе, — закончил он тихо.

Я вздрогнула и посмотрела на него.

— Гаврила, я...

Но договорить не успела. К мельнице подъехала барская коляска. Я быстро отступила от кузнеца и поправила платок.

Из коляски вышли Александр Николаевич, Анна Павловна и Фридрих Карлович. За ними шел целый кортеж слуг. Барин был в парадном сюртуке, барыня — в нарядном платье с кружевами.

— Дарья, Гаврила, — кивнул нам барин. — Все готово к запуску?

— Все готово, барин, — ответила я, кланяясь.

— Превосходно, — Александр Николаевич осмотрелся. — Уже собирается народ. Это хорошо. Пусть все видят, что в нашем имении дела идут в гору.

Действительно, вокруг мельницы уже собирались крестьяне. Пришли и Марфа с Прохором — стояли в стороне, хмурые. И Виталина с Кузьмой — наоборот, сияющие от счастья. Пришел и отец Василий— батюшка наш, с кадилом и святой водой.

Анна Павловна выглядела особенно довольной. Она то и дело поглядывала на дорогу, словно кого-то ждала.

— Матушка, — заметил ее взгляды Александр Николаевич, — вы кого-то еще пригласили?

— Возможно, — уклончиво ответила она.

Барин нахмурился, но промолчал. А мне и вовсе не до того было. Я в последний раз проверяла механизм на целостность.

Через некоторое время, когда уже все было готово к запуску, со стороны дороги послышался цокот копыт. К мельнице приближался всадник на вороном коне. За ним следовали еще двое верховых и карета.

— Что это значит? — тихо, но с явным раздражением спросил Александр Николаевич у матери.

Я в тот момент как раз проходила мимо них, проверяя в последний раз водосток, и невольно услышала их разговор.

— Шаховской? — в голосе барина слышалось плохо скрываемое недовольство. — Матушка, зачем вы его позвали?

— Это я решаю, кого приглашать в наше имение, — холодно ответила Анна Павловна. — К тому же, пусть Дмитрий Павлович своими глазами увидит, как у нас дела идут. А то слишком уж заносчив стал в последнее время. И на приеме зазря языком чесал.

— Это не повод устраивать представление из важного для крестьян события, — почти прошипел Александр Николаевич. — И могли бы хотя бы предупредить меня.

— Тише, сын мой, — Анна Павловна похлопала своего великовозрастного сына по руке. — Для господина Шаховского мельница — это не просто хозяйственная постройка, а символ благосостояния. Пусть видит, что у нас все идет хорошо, что имение не разоряется.

Я сделала вид, что ничего не слышала, и поспешила к водяному колесу. Хотя сама еще пуще распереживалась. Этот Шаховский, даже не будучи мне знаком (единственная встреча в дверях не в счет) и без того попил немало моей крови. Уж сколько раз меня обвиняли в том, что я его шпионка?

И разве не он же сам хотел выкупить эти земли? Ждал разорения.

Знала ли об этом Анна Павловна? Может для того она его и позвала, чтобы, так сказать, носом ткнуть, что вовсе мы разоряться не собираемся, а напротив дела налаживаем.

Всадник остановился у мельницы. Я сразу узнала гостя — тот самый военный, что ворвался в кабинет барина в тот памятный день нашей первой встречи. Высокий, широкоплечий, с гусарскими усами, в темно-синем мундире с золотыми эполетами. Он спрыгнул с коня с удивительной для его комплекции легкостью и бросил поводья сопровождающему его слуге.

— Анна Павловна! — он расплылся в улыбке, поднося