Он поудобнее перехватил тело, чтобы высвободить ладонь, и указал на молодую иву с густой зеленой шапкой. Малврае уставилась на нее непонимающим взглядом.

– Дерево… и что?

– Похороним ее под ним. Оно красивое, как думаешь? Иллиам пойдет лежать под красивым деревом.

– Иллиам любила наш сад…

Алак улыбнулся. Хорошо, что она согласилась. Потому что лопаты с собой у него не было, а у подножия этой ивы зияла хорошая такая дыра – остатки старой лисьей норы. Немного разворошить ее руками, расширить, чуть углубить, и готово. Можно было бы просто сжечь тело альвийки, а пепел развеять, но в Асгеанте сжигали только чумных. Вот и весь выбор – лисья нора на вечный ночлег или чумной огонь. Что ж… если Иллиам любила сад, то выбор очевиден. Пусть даже это сад ив, а не плотоядных грибов.

Мэл сидела на траве, завернутая в шелковый саван голова сестры покоилась у нее на коленях. Альвийка так держала над ней руку, словно хотела, но не решалась открыть лицо покойницы. Алак тем временем разгребал руками нору, превращая ее в яму, – к счастью, почва под ивой была податливой, влажной и теплой. Проскочила глупая мысль: «В теплой постели приятнее спать». Едва ли мертвецы чувствуют холод или тепло, даже когда их сжигают.

Когда «постель» была готова, Алак с вялого одобрительного кивка Малврае взял тело и уложил его в яму. В Священных землях принято сначала пропеть молитву, а уже потом закапывать, и Алактир терялся, стоя над телом. Нужно ли ему прочесть молитву Пастырю? Стоит ли предлагать Малврае прочесть молитву Богине после всего?..

– Баладай не придет за ней сюда… – вдруг сказала Мэл, вставая рядом с ним.

И славно, подумал Алак, сердито хмыкнув. Богиня уже явилась разок по зову Иллиам, надела бедную девушку, будто платье, и теперь она мертва. Не стоит звать беду снова, хотя едва ли она вообще откликнется.

– Она не отправится в План Многих Удовольствий… – помолчав, добавила Малврае.

И славно! Чуял он, чем разит из клоаки, ведущей в мир этой вечно голодной, похотливой паучихи. Джаваду там самое место, а вот Иллиам явно не заслужила такой «божьей милости».

Он едва не сказал все это вслух, но потом взглянул на Малврае и предпочел заткнуться. Печальная. Очень печальная. Нужно как-то подбодрить.

– Ну, раз так… Хочешь… я прочту молитву Пастырю? Не знаю, заберет ли он Иллиам к себе, но, если заберет… поверь, она окажется в месте куда более приятном, чем… кхм… в общем… Если хочешь, я прочту.

Альвийка взглянула на него взглядом собаки, избитой злыми дворовыми детьми. Она не сказала «да», не сказала «нет», и Алактир понял, что должен взять решение в свои руки. И начал читать:

– Пастырь мой, откликнись на зов дитя своего, в золоте колыбели твоей рождены мы, в золото и уйдем. Это не дочь твоя, но дочь земная, прими ее, прошу тебя. Пастырь мой…

Место по координатам Джавада они нашли спустя двое суток пути.

Это и правда был дом у реки, но явно очень старый и давно заброшенный. Когда Алак, велев Мэл остаться немного позади ради безопасности (кто знает, не ловушка ли это колдуна?), подошел ближе, то понял, что фундамент постройки куда старше, чем кажется. Сев на корточки, Алактир соскреб ножом наросший мох, обнажая запретные символы. На древнем камне были выдолблены знаки низших богов – Оленя, Рыси, Орлицы, Медведя и… Змея. Змей обвивал длинным хвостом весь божий квартет и выглядел и правда внушительно. Храм, понял Алак, поднимаясь. Раньше это был храм, потом его разрушили, как и все, что воспевало низших богов, и на его останках кто-то построил хижину. Нет, это не ловушка. Это место явно выбрала Кади.

– Можно идти, – кивнул он альвийке.

Внутри хижина была пуста. Ни кровати, ни стола, ни стульев. Пустой деревянный короб со скрипучим полом, сквозь щели которого виднелся землистый погреб. Разумно. В это место мог заглянуть кто угодно, нельзя было хранить здесь ценные вещи или любые другие следы и знаки того, что оно не заброшено. В потолке зиял проход на чердак, откуда можно было добраться до флюгера на крыше и вывесить «сигнал». Лестницы, однако, не было. Впрочем, Алаку то было и не нужно.

– Будь здесь, хорошо? – Он посмотрел на Мэл. – Я поднимусь наверх и сразу спущусь. Быстро.

– Угу.

Алактир вышел наружу, снял рубашку, вызвал крылья и в пару взмахов оказался на крыше, которая едва не проломилась под его весом. Крепко ухватившись за стальной штырь, служащий флюгером, Алак вытащил из-за пояса «сигнал» и привязал его к верхушке. По словам Джавада, сигналом могла послужить любая красная ткань. По счастью, в его логове яркого тряпья было на любой вкус.

– Что дальше? – без интереса спросила Мэл, когда он вернулся в хижину.

– Дальше только ждать. С нами свяжутся. Должны связаться. – Алак скинул свой дорожный мешок на скрипучий пол. – Что ж… Не самое уютное место на нашем пути, да? Зато есть крыша над головой.

Алактир улыбнулся, но Малврае не ответила на его улыбку. Она сбросила свой мешок и села у стены, тупо уставившись перед собой.

Так начался их первый день в хижине на остове старого храма. На обед Алак выловил несколько больших рыбин с серебряной шкуркой и розовым нутром и закоптил на углях, обложив костер камнями из осколков разрушенного святилища. В первый день Малврае отказалась есть, и он не стал настаивать. Но когда она отказалась на второй…

– Надо, Мэл. Даже если не хочется. Хотя бы немного.

Она упиралась. Мотала головой, когда он подносил к ее губам кусочки разваренной рыбы. Как маленький капризный ребенок. Алак беззлобно ругал ее, дескать, так недолго растерять вес, наработанный на тренировках. Она и так слишком исхудала за все время их пути.

– Это уже не имеет никакого смысла… – бормотала альвийка, отталкивая его руку, а он упрямо подносил пальцы к ее рту.

– Неправда. Чтобы выжить, нужно есть, Мэл.

И тут она глухо сказала, перестав сопротивляться:

– Я не хочу жить.

Алак опустил руку.

– Это дурные мысли.

– Зачем ты возишься со мной?

– Потому что мне не плевать на тебя.

– Должно быть плевать…

– Позволь мне самому решать, на что мне должно быть плевать, а на что не должно, – сказал он, сердито отставляя плошку с рыбой на пол. – Если ты продолжишь упрямиться, Малврае, я свяжу тебя и заставлю есть насильно. Ты поняла?

Альвийка взглянула на него подавленно и жалко.

– Плевать мне, чего ты