потому, что связь между ними была уже иного рода. Иначе как объяснить, что после того, как Алак надругался над ней в порыве гнева, Мэл его не оттолкнула, а поддержала? Эта жестокая, капризная принцесса альвов протянула ему руку, когда сам Алактир уже готовился броситься в пропасть вины и ненависти к себе. Она помогла ему немного воскреснуть. Теперь его черед.

Алак посмотрел на лежащий у своих ног тряпичный сверток в половину него размером, нагнулся и осторожно поднял.

– Идем, – сказал он мягко. Альвийка все стояла и смотрела на верхний этаж, где пару часов назад Баладай лишила ее последнего. – Мэл?

Он окликнул ее снова и снова. Только с пятого раза она отвела взгляд и, невидяще глядя куда-то вперед, побрела следом за ним. Потерянная, разбитая. Ничего. То, что потеряно, еще можно вернуть. Разбитое – склеить. Не починить лишь мертвое.

Завернутое в шелк, точно в паучий кокон, тело Иллиам было легким, почти невесомым. Удивительно. Обычно в посмертии тела тяжелеют, но эта альвийка будто, наоборот, стала легче. Как будто душа, что покинула тело, составляла большую часть ее веса. Стоит признать, это была сильная девушка. Она сохранила разум в башне Джавада. А уж Алак хорошо знал, что бывает с теми, кто попадает к рамашадцу на пир.

Хотелось похоронить ее с достоинством, по обычаю Священных земель, но решать то должен был не он.

– Как мы ее похороним? Мэл?..

Альвийка взглянула на него так, будто внезапно перестала понимать общую речь. Какой несчастный у нее был вид… Сердце тут же попадало в тиски. Хотелось обнять ее, встряхнуть. Хотелось забраться внутрь этого несчастного создания и выскрести всю ее боль и горечь.

– Ее… – хрипло заговорила Малврае. – Нужно… в Юдоли…

– Прости, – он с жалостью посмотрел на свою бывшую хозяйку, – едва ли мы сможем похоронить ее в Юдоли… сейчас. – Когда-либо вообще. – Я думаю… лучше нам сделать это по пути. Подберем хорошее место. Если ты не против.

Мэл кивнула без слов, снова уставившись себе под ноги.

Изгнанница. Алактир тоже был своего рода изгнанником, но он сам выбрал этот путь. Пастырь не отрекался от него. Отец не называл предателем. Мэл была верна Юдоли, матери и Богине до самого конца. И вот как проклятая Баладай с ней поступила. Отвернулась, отреклась, втоптала в грязь. Почему? Чем она провинилась? Неужели тем, что была с ним не как с рабом? Жестокая паучья тварь! Как могут боги поступать так с теми, кто служит им от первого вздоха до последнего?!

– Знаешь что? – сердито сказал он на первом привале у реки, вдоль которой им положено было пройти весь оставшийся путь. – Это даже хорошо. Что Богиня тебя покинула.

Малврае посмотрела на него непонимающим взглядом и тихо спросила:

– Хорошо?..

Вот же идиот… Нашел что ляпнуть! Хорошо… Да, просто замечательно!

– Я о том… – начал он мягче, потом замолчал, подумал и продолжил: – Теперь тобой никто не управляет. Не решает за тебя, как жить. Теперь у тебя появился выбор. Это и есть настоящая свобода.

«Только зачем мне эта свобода?» – говорил ее подавленный взгляд.

Алактир тяжело вздохнул. Хотелось сказать… много чего хотелось сказать, но не сейчас. Когда она сможет услышать.

Координаты, которые дал ему Джавад, вели на запад от моря и немного севернее. Им нужно было дойти до реки, а потом – вдоль нее весь оставшийся путь. Судя по карте, финальной точкой был дом прямо на берегу, в месте, где река становилась шире. По словам Джавада, там разведчики Кади подбирали отщепенцев-мутантов, которых находили ее разосланные по всем Священным землям агенты. Если ублюдок, конечно, не солгал.

Убежище. Согласится ли Малврае теперь? Он не будет давить. Если она захочет пойти своей дорогой, он… Да вот еще! Он будет настаивать и убеждать! Он найдет слова. Пусть даже это будет манипуляция. Плевать. Главное, что Мэл будет в безопасности. А уйти… уйти она всегда сможет потом, когда придет в себя. Так он решил. Радуясь, наконец, тому, что метка больше не сковывает его волю. Никакая из меток.

Кади. Выходит, все это время, пока он был в рабстве Джавада, а потом в рабстве альвов, Кади работала с рамашадцем. Конечно, она не знала всей правды о колдуне, как не знал и Алак, пока не оказался пленником башни развлечений. Все, что знала Кади, это то, что сказал ей сам Алактир, прежде чем ушел за помощью: «Джавад – друг. Он помог меня однажды, поможет и теперь». Знай она всю правду об этом подлеце… Нет, Кади не стала бы с ним сотрудничать. Никаких сомнений. Рамашадец манипулировал ею – в этом Алак тоже не сомневался. Использовал ее стремление помочь своим, ее злобу на церковь и прочих притеснителей. Наверняка с помощью Кади и ее ополченцев Джавад просто отвлекал ищеек Готала, ведь рано или поздно они бы вышли и на шпиона Рамашада. Предусмотрительно. Словом, Кади – жертва чужих игр, как и сам Алак. Как и Малврае. И все же Кади пошла на это. Превратила их с Алаком начинание из безобидного поиска убежища для мутантов в организацию воинственной банды сопротивления. Это ведь совсем не то, чего они хотели. Это совсем не то, что было нужно этим измученным гонениями людям!

Что ж, каждый вопрос имеет свой ответ, и Алак обязательно задаст Кади свои. И ответит на ее, если потребуется.

Хорошее, по его мнению, место нашлось, когда река начала расширяться и обрастать зеленью. Не такой чудесной, что была в оазисе Сатира, однако все равно довольно живописной.

– Можем пройти поглубже в рощу. Там земля будет суше. Что думаешь? – Глупо было спрашивать Мэл сейчас, но он не мог не спросить, все-таки дело касалось ее сестры. – Как хоронят в Юдоли?

Малврае подняла осунувшееся лицо, осмотрелась так, будто впервые увидела реку и ивовую рощу, хотя они шли вдоль этих пейзажей уже целый день. На привале она почти не ела, только пила, зато спала как мертвая. Правда, отдохнувшей совсем не выглядела.

– Мы… не хороним, – пробормотала она. – Священные пауки в Соборе… они поедают наши тела, а души отдают…

Мэл запнулась, будто какое-то слово не желало выходить из ее рта. Но Алак и так понял, что это за слово. Богиня. Души отдают Богине.

– Ясно… что ж… боюсь, здесь мы не найдем достаточно голодных пауков, а если и найдем, едва ли они будут настолько большими… – Алактир огляделся, присматривая среди малых и высоких ив самую симпатичную. – Вон та.