– Омерзительно…

– Его гнездо – вот что на самом деле омерзительно. – Иллиам скривилась от отвращения, осматривая стены своей клетки. – Здесь он переваривает съеденное, находясь в безопасности, как слизень в гигантской раковине.

– Это все рассказал тебе он?

– Да, – сестра жестко усмехнулась, – он считает нас примитивными, а значит, не представляющими угрозу. И это наш третий козырь.

– Мне жаль… мне очень…

Клетка Иллиам все еще пустовала. Стражники в бесстрастных масках стояли на своем посту. Алактир сидел на коленях у ее решетки и без остановки повторял: «Мне жаль». Это был Алактир. Теперь это точно был он, а не золотоглазый вершитель правосудия.

На ее теле еще горели следы от рук другого Алактира. Синяк на плече от пальцев. На шее сзади должны быть метки от укусов и грубых поцелуев. Внутренние мышцы бедер поднывали от неудобной позы, в которой ее бывший раб приходовал ее. Жестко и безжалостно, словно бы его мужское орудие было мечом, которым он карал врага своей веры. Смешанные чувства. Она уже сталкивалась с этим проявлением гнева Пастыря, она уже испытывала на себе его силу, и, стоит признаться самой себе, ей нравилось играть с огнем. Потому она не могла точно сказать, что ей не понравилось. И в то же время не могла точно сказать, что не желала убить его. И что пострадало сильнее – ее тело или гордость, – она тоже не знала.

Это был спектакль. Всего лишь представление, призванное искусить искусителя. И у них получилось. Джавад увлекся и поверил. Они были так убедительны, что, похоже, в какой-то момент перестали играть. Или игра стала слишком серьезной. Сколько Алак копил на нее злость? Не удивительно, что в итоге злость нашла выход. Что она чувствует? Должна ли что-то чувствовать? Должна ли ненавидеть его? Если должна, то почему не ненавидит?

Судя по тому, каким тихим становился голос дэва с каждым повторенным «прости, прошу» и «мне так жаль», он принимал ее молчание за приговор. Мэл с радостью бы ответила что-то, лишь бы он прекратил, но слова не шли, не собирались в осмысленные фразы. Будто колдун отнял у нее магию, а Алактир – дар речи.

– О-о-о, ну хватит ныть! – А вот и магокрад. Мэл не услышала его шагов по лестнице, словно бы он просто слетел с потолка, подобно нетопырю с купола пещеры. Судя по тому, как подскочил с колен Алак, он тоже не сразу заметил рамашадца. – «Это не я! Я бы так не сделал! Это все он! Джавад-джа меня заставил! Джавад-джа меня извратил!» – Колдун вышел на свет и поклонился. – Джавад-джа здесь, мой принц, чтобы выслушать ваши обвинения.

– Уйди, Джав. Просто уйди сейчас…

– И так с ним всегда. – Колдун понимающе улыбнулся Мэл. – Эти святоши… чуть шаг в сторону от благочестия, и все! Трагедия! Лучше броситься на меч, чем признать, что ты чуточку чудовище.

– Мне нечего признавать! – прорычал Алак, резко шагнув к колдуну. Стража у лестницы взялась за клинки и тоже сделала шаг вперед, но Джавад остановил их взмахом руки. – Это ты!.. Ты сделал меня таким!

– Я? Я преподнес тебе изысканнейшие развлечения, какие только знает мир. Я помог тебе и твоим мутантикам за столь малую цену, что узнай о нашей милой сделке в Рамашаде, меня бы засмеяли даже собаки. Что, в сущности, такого ужасного я тебе сделал?

Алактир сжал кулаки. Золото в его глазах искрило так, что разгоняло полумрак темницы.

– Ты заставлял меня играть в эти мерзкие игры! Ты заставлял меня быть не тем, кто я есть!

– Правда? – Джавад с любопытством наклонил голову. – Или же я все-таки раскрыл тебя? Твою истинную… как это, м?.. сущность? Да, сущность! Гнев Пастыря! Молот бога! Карающая длань! А теперь и пресвятой насильник…

– Я не насильник! – взревел Алак так громко, что Мэл вздрогнула.

– Да? Скажи это ей.

Колдун ядовито засмеялся, видя, как безвольно опадают плечи дэва, как он разжимает кулаки, отворачивается, избегая смотреть на нее, на колдуна, даже на стражу.

– Что ты рассказывал своей хозяйке о том, как мы провели тот славный год? Что я пытал тебя? Мучил, истязал, вставлял иглы под ногти? Ну что ж, – Джавад со смущенной улыбкой пригладил рукой свои кудри, – надо признать, бывало всякое. Я ведь дрессировал тебя, в конце концов. Я сделал из тебя нечто прекрасное, Алак-джа! Ты был моим автоматоном кары и гнева, моим гладиатором и карателем… Но будем честны перед девушкой – во все остальное время мы развлекались, как пади! Табак, вина, дурманы, женщины…

Колдун исподлобья глянул на Малврае, довольно улыбаясь.

– Знаешь, что самое забавное, прелесть? Печать молчания запрещала говорить ему лишь о моих целях.

Мэл похолодела, вспомнив недавний разговор среди песков:

«– Что он делал с тобой весь год?

– Я не хотел бы об этом говорить, если ты не против…»

Так вот почему он не хотел рассказывать… Похоже, он стыдился не только того, что с ним делал Джавад, но и того, что делал он сам.

– Достаточно, Джав. – Алактир уткнулся лбом в решетку. – Если ты хотел раздавить меня, то у тебя получилось.

Рамашадец презрительно скривил губы.

– О-о-о, опять ты начал… как его… самобичевание! Смертельно скучно! Требую запретить законом! Прошлый раз за эту отвратительную глупость я продал тебя альвам. Хочешь повторения?! – Джавад сгорбился, угрожающе нависая над Алаком, но потом вдруг расслабился и заботливо похлопал его по плечу. – Ла-а-адно, выплакайся, святой злодей. Может, станет легче. Но не забудь! Завтра у нас пир на две персоны! Главное блюдо – две серокожие самочки в собственном соку.

Колдун напоследок окинул Мэл насмешливым взглядом и ушел. Алак медленно упал на колени, так и не решаясь поднять головы. Они сидели в молчании, пока шаги Джавада не стихли.

– Я не хотел этого. Видит Пастырь, я не хотел. Ни тогда, ни сейчас… Прости… Моя сущность… Этот гнев… Я ведь мутант, Мэл… В церкви мне внушали, что мой дар свят, я ведь дэв, дитя, благословленное Пастырем… но разве это похоже на святость?.. Я… должен тебе все объяснить. Я должен. Да. Выслушаешь меня? Пожалуйста, выслушай… – Дэв облизнул губы, лихорадочно блестя глазами, и быстро заговорил, будто боялся, что она откажется слушать и он не успеет оправдаться: – Гнев Пастыря… это часть моего, – он горько усмехнулся, – благословения… Иногда я очень злюсь, и эта злость становится такой сильной… Ты, вероятно, замечала… В общем… Джавад экспериментировал со мной. Он провоцировал, вынимал из меня гнев и давал возможность выплеснуть его. Сначала