– Эта девочка, – рука Иллиам нежно огладила ее же исхудавшую грудь, – настоящая дева Юдоли! А ты… жалкое отродье и мерзость! Недостойна даже видеть мой прекрасный лик. – Рука огладила изрытое глазницами лицо.

Отродье?.. Недостойна?..

Богиня сморщила нос, еще больше искажая прелестные черты Иллиам.

– Здесь слишком шумно!

Она моргнула разом всеми глазами, и стражники, что бились с Алаком, пали замертво, даже автоматон за дверью стих. Тишина. Только тяжко дышал дэв, удивленно озираясь, и хрипел колдун, распластавшись на полу в луже собственной крови. Мороки Плана Многих Удовольствий просачивались сквозь ткани реальности, тенями облетали стены, исчезая в полосах света, что проникал из окон.

Немилостивая двигалась бесшумными частыми шагами, словно бы вместо ног у нее были паучьи лапы. Она подошла к колдуну и осмотрела его. Джавад дышал урывками, с явным трудом… Похоже, нож все-таки задел его легкое.

– Поедатель из Рамашада! Какая экзотика! – Паучьи глаза снова синхронно моргнули, и кровь Джавада начала медленно сползаться под его тело, словно затекая обратно в рану. Он захрипел, задрожал и обмяк, теряя сознание. Потом страшное лицо Богини снова обратилось к Мэл. – Дар достойный. Поэтому сегодня ты не умрешь, ничтожество.

Эти слова, все эти черные слова… ей?

Да, кажется, они летели в нее, как метательные ножи, всегда попадающие в цель. Они ранили, их было так много, что от шока Малврае не чувствовала боли. Не понимала. Порченая? Ничтожество? Она? Но как? Избранная Богини не может быть порченой!

Иллиам засмеялась смехом иного мира, от которого все волоски на теле вставали дыбом. Но страшнее всего стало, когда смех резко оборвался, а лицо Богини в мгновение ока оказалось прямо над лицом Мэл.

– Ты калека, девочка, – сказала она, обдавая Малврае холодным дыханием извне. – Красивая шкатулка из обсидиана, но внутри порванный шелк и осколки стекла. Погляди на себя… – Паучьи глаза расширились, превращая лицо Иллиам в чудовищную мозаику из черных зеркал, в каждом из которых отражалось испуганное лицо Мэл. – Никчемное создание. Глупое, наивное, бесхитростное… Никакого изящества и красоты. Бризанне стоило сожрать тебя, как поступают мудрые матери с порчеными детьми. – Ее рука зависла над лицом Малврае, но не тронула, отдернулась с отвращением, словно бы… словно бы Мэл была покрыта грязью! Струпьями! Гнилью! – Потому я и покинула ее… Она потеряла разум из любви к тебе, жалкое создание. Так бывает, когда любишь тело, с которым возлежишь, дабы зачать. Глупо отдавать сердца мужчинам. – Немилостивая обратила свой паучий взор на застывшего в стороне Алактира. – Ты и в этом уподобилась матери.

Малврае не сдержалась. Закрыла глаза, лишь бы не видеть этого страшного лица, лишь бы отринуть ее слова, лишь бы не верить, лишь бы заснуть и проснуться в своем доме, в постели и крепко, с чувством, обнять мать и всех младших, хоть никогда ранее этого не делала. Она бормотала это жалкое: «Домой, домой, хочу домой», ища рукой волшебную брошь Хестина, но не находя. Она тоже разбита. Сломана, как и сама Мэл. Шкатулка с осколками.

Когда она снова открыла глаза, Богиня чертила руны прямо в воздухе, и мороки перед ней сгущались в воронку, магическую дверь, от которой несло мускусными запахами телесных удовольствий, откуда доносились омерзительные чавкающие звуки сквозь песни двух великих червей. Немилостивая взмахнула рукой, и едва живое тело колдуна подлетело в воздухе, словно листок. Воронка поглотила всесильного Джавада Муаввиза, как поглощает обжора очередной сладкий кусочек.

Богиня взглянула на Мэл почти без интереса.

– Отныне ты, Малврае Бездомная, отлучена от Царствия Ночи, от моего благостного сосца, от Юдоли и от собственной крови. Отныне ты – изгой. И последний мой дар тебе – твоя жалкая жизнь. Живи ее там, где я не смогу добраться до тебя, отродье.

Она шагнула к воронке и вошла в нее, сбросив тело Иллиам, как старый плащ. Портал исчез вместе с запахами и звуками, и в Башне стало смертельно тихо. Медленно спускающееся к горизонту солнце красило стены в рыжие цвета. Сестра лежала на полу, как кусок серого камня среди желтеющего вереска. Тонкие струйки крови стекали из уголков ее глаз и разрезов на местах, где раньше были паучьи.

Глава 20

На остовах старого храма

Снаружи опустевшая башня колдуна напоминала брошенный панцирь рака-отшельника. Ветер задувал в окна, забрасывал песком белые стены. Алак знал, что корни этой странной магической постройки, словно зубы в десна, уходят глубоко в землю, а значит, она еще не скоро обрушится, сколь бы ни били волны, песок и ветер. Сколь бы ни разворовывали ее снаружи и изнутри.

Когда все закончилось, Алак разобрал завал и крикнул оставшимся в живых слугам:

– Ваш хозяин мертв! Теперь вы свободны. Забирайте все самое ценное и уходите.

Он знал, что они не побегут мстить за Джавада. Он хорошо знал, на чем держалась их верность.

Спустя час в башне уже никого не было, только они с Мэл и застывшие, будто под очарованием, автоматоны. Что сломало эти железки? Исчезновение хозяина? Магия Баладай? Впрочем, не так уж это и важно, решил Алак. Он раскроил кинжалом каждый нагрудник и каждый сердечник. На всякий случай.

Когда паучья богиня утащила рамашадца в свою гнилостную нору, колдовская печать, что удерживала в разуме Алактира все тайные знания о Джаваде, разрушилась, и теперь он мог ворошить свои воспоминания о нем без головной боли. Алакель. Поедатель. Друг. Враг. Ублюдок, что вынул из него монстра и заставил посмотреть этому монстру в глаза. Алак посмотрел. Алак вспомнил. Алак был в ужасе. Пора признать – его гнев начал переходить все границы. Он с таким наслаждением выплеснул его на Малврае, что просто чудом не убил… Удивительно, что она вообще его простила. Он же себя так легко простить не сможет. Самобичевание, как сказал Джавад. Но не сейчас. Сейчас самое важное – это помочь Малврае.

Мэл стояла рядом с ним, тоже разглядывая башню, но таким опустошенным взглядом, что сердце сжималось. Ветер трепал ее распущенные волосы, с которых она так и не сняла шелковую вуаль – часть наряда, в который ее одевали слуги по приказу Джавада. Поморщившись, Алак протянул руку и аккуратно стянул унизительное украшение с ее головы. Ветер подхватил легкую ткань и унес ко всем демонам.

Тогда, в темнице, Малврае спросила его – неужели он не чувствует, что метка, связывающая раба и хозяйку, пропала? Он и правда не почувствовал. Возможно,