тут такое дело. Парторганизация нашей школы исключила меня из кандидатов в члены партии. Понимаете…

— Олег, — перебил меня Тузовский с укором. — Никто вас ниоткуда не исключал. Пришли бумаги из горкома, у вас по-прежнему идёт кандидатский стаж. Что вы так переживаете из-за пустяков? Я даже больше скажу. Горком выдал вам такую великолепную характеристику, что вас хоть сейчас можно рекомендовать в генеральные секретари.

Он беззаботно рассмеялся, как очень довольный всем человек.

— Так что готовьтесь. Курьер пришлёт вам тезисы для доклада в Мюнхене. Там запланирована поездка в институт физики элементарных частиц и астрофизики Вернера Гейзенберга. Это один из ведущих мировых научно-исследовательских институтов в области астрофизики.

Когда в трубке раздались короткие гудки, я вдруг услышал громкие всхлипыванья, которые шли из большой комнаты. Кинулся туда. Марина в коротком розовом халатике сидела боком на кровати, закрыв лицо руками, из-под её длинных тонких пальцев сочились слезы. Я присел рядом, обнял её, она прижалась ко мне и так горестно зарыдала, что у меня едва сердце не разорвалось от жалости.

Автору будет приятно, если вы оставите отзыв, лайк, награду.

Это очень мотивирует писать дальше.

Глава 21

Невосполнимая потеря

— Мариночка, что случилось? — я попытался узнать причину её горьких слез. — Ты потеряла ребёнка?

— Нет-нет-нет! — вскрикнула она, отняв руки от лица. — С этим все нормально, Олег.

— Тогда, в чем дело?

Она оторвалась от меня, задышала тяжело, прерывисто.

— Позвонил адвокат папы, сказал, что ему совсем плохо. Он в тюремной больнице.

Первая мысль, которая пришла в голову — ого, у Мельникова оказывается есть адвокат. Почему мне его никто не предложил? Может быть, он мне полагался, да только разве Снегирёв стал бы мне говорить об этом? Вторая мысль пронзила о больнице, неужели Мельникова также избивают, как меня? В жизни не поверю, чтобы второго секретаря обкома, ну пусть даже бывшего, да ещё с адвокатом, могли отправить в пресс-хату.

— А из-за чего его туда поместили?

— Ему плохо стало на допросах. На него давят, чтобы он взял все дела на себя.

То, что говорила Марина, не казалось мне правдой. Не знаю, почему, но я ощущал какую-то фальшь в её словах. Хотя горе её выглядело очень искренним. И я не знал, как помочь любимой. К кому обратиться, чтобы хоть как-то изменить положение Кирилла Петровича.

— Марина, неужели у вас нет никого, кто бы мог помочь?

— Нет, — она закрыла ладонью лицо. — После ареста все от нас отвернулись. Знакомые, друзья. Все, кто раньше за честь считал с нами вести знакомства, — она опять всхлипнула.

В общем, я об этом знал и раньше. Как только человек выпадал из обоймы партийных функционеров, он становился изгоем. Даже, если его просто провожали на пенсию. А тут — арест. В душе копошился червячок злорадства, что Мельников сам виноват, что участвовал в этих сомнительных сделках. Коррупция пронизывала все этажи советской власти, снизу доверху. Но кого-то брали, а кто-то проходил по касательной. Даже мошенники высокого уровня, типа «короля Филиппа» или директора универмага «Москва», сумели избежать серьёзного наказания, хотя за расхищение социалистической собственности им грозила высшая мера. А тут? Что за дела вёл Игорь, муж Марины, со своим тестем? Неужели это так серьёзно?

— Марина, я не знаю, чем помочь. Если бы знал… Может быть, надо кому-то… ну деньги дать. Я найду. У меня они есть.

— Нет, ну что ты, Олег… — воскликнула она горячо. — Взятка? Тебя посадят, как только ты попытаешься дать…

— Ну а Илья Петрович, твой дядя, он же прокурор области.

— Его сняли с должности. Он тоже ничем помочь не может.

Значит, Снегирёв сказал правду, и действительно, Илья Мельников тоже оказался за бортом. К кому я мог обратиться? К Сибирцеву? Он не обладает такой властью, чтобы вмешиваться в следствие. К моим кураторам в Штази? Это вообще смешно. Я ощущал, что нахожусь в тупике. И Марину мне утешить совершенно нечем.

Я сбегал на кухню, достал из аптечки пузырёк корвалола, накапал побольше и принёс Марине. Она выпила, и, кажется, стала успокаиваться. Я уложил её в постель, обнял сзади, мягко поцеловал в шею, но она совсем не отозвалась на мои ласки, и больше лезть я не стал. Через некоторое время заметил, что она уснула, а у меня сон будто испарился. Я лежал на спине, уставившись в потолок, и перебирал все варианты, как я могу помочь. И ничего не приходило в голову. Только дождаться окончания следствия, понять, какой приговор вынесут Мельникову и жить дальше. Он немолодой человек, ему будет очень трудно в тюрьме.

Задремал я только под утро, и встал ещё до будильника. Марина ещё спокойно спала, и будить её я не стал. Сам сделал себе завтрак, бутерброды, сварил макароны, натёр сыра, который нашёл в холодильнике. Семейка Кулагиных оставила его в большом количестве, причём какой-то импортный, твёрдый. Когда оделся, зашёл в большую комнату. Марина уже проснулась, зевнув, привстала на кровати. А я присел на кровати, взял её за руку.

— Мариночка, я на работу ухожу.

— Ой, я тебе завтрак не сделала, — грустно произнесла она.

— А я уже поел. Не переживай, — улыбнулся. — Ты тут по хозяйству сама хлопочи. Еду готовь только для себя. Я пообедаю в школе. Потом мне нужно будет отъехать. Ничего?

— Нет, ничего, — она вздохнула, но как-то уже совсем легко, что порадовало меня.

— Марина, я спросить тебя хотел. А вот тот щенок сеттера, которого я тебе подарил, ты его куда дела?

— Его Борис пока взял. Он с ним гуляет, кормит. Олежек, я не хотела брать его с собой в твою квартиру.

— Хорошо. Если щенок у Бориса, то я не возражаю. Ну ладно, я пошёл. Не провожай.

Обнял её, чмокнул в щеку. Когда выходил из комнаты, обернулся, заметив на лице девушки странное выражение какой-то обречённости и в то же время решимости.

— Никому не открывай! — сказал я шутливо. — Если что, я ещё один замок врежу. Если будет кто-то ломиться, сразу звони в милицию. И ко мне в школу. Телефон знаешь?

— Знаю, — она бросила на меня быстрый взгляд. — Не волнуйся. Со мной все будет в порядке.

Когда спускался на лифте, не мог отогнать мысли, что сердце у меня не