Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Три магических луча ударили в плечо де Безье. Два голубых и один бледно-желтый. И по плечу пациента пополз разрез, словно невидимая пила резала сейчас плоть. Крови почему-то не было, но на срезе мальчик видел кожу, мясо, кости. Пришлось прокусить собственную губу, чтобы и впрямь не свалиться в обморок. И взгляд отвести нельзя! Чтобы не прервалось свое заклятие, перерабатываемое сейчас самим пациентом во что-то, лишь ему известное, но поддерживающее силы.
Анри вкладывал в заклинание левитации все силы. Если б Жан не изменял его, поднялся бы вверх вместе с палаткой.
Глаза застилает пот, но даже протереть их нельзя! Нельзя ни мгновения не смотреть на пациента, нельзя разорвать льющуюся к нему магию. Только промокнуть мокрый лоб рукавом, не более.
Тух-х! С глухим стуком упала отрезанная рука вместе с загноившейся раной на плече.
Только не отвлекаться!
– Начинаем наращивать плоть, – командует Буанвиль.
Что?! На это же невозможно смотреть! Анри каким-то чудом смог-таки отрешиться от того, что видели глаза. От отвратительной, противоестественной картины отращивания новой плоти. Нет, он не потерял сознания, но как-то перестал воспринимать часть реальности. Вот лежит его друг, вот его ноги, тело, лицо, глаза, в конце концов. Живые, осмысленные, и это главное. А что происходит с плечом, на это смотреть не следует. Жан сам переделает магию и направит ее туда, куда надо. Если только хватит воли преодолеть нестерпимую боль. Потому что магическое лечение – процедура надежная, но болезненная. И чем тяжелее рана, тем страшнее боль.
– Все, закончили. Отдыхаем. – Казалось, прошла вечность, прежде чем прозвучали эти слова. – Парень, давай на кровать, обопрись на мою руку. Вот так, еще немного. Садимся аккуратненько. Теперь ложимся. Спи. Все кончилось хорошо.
* * *
Два дня дал ди Борго на восстановление адъютанта и денщика.
Плохо работает левая рука, капитан? Ничего, для исполнения твоих обязанностей она не слишком важна. Похудел и обессилел? И это в армии норма, а не повод для безделья. А тебе, сержант, и вовсе не на что жаловаться: два дня отдыха во время войны – роскошь, маршалам не полагающаяся.
Приступайте к своим обязанностям. Оба.
И спасибо за службу, конечно. Свершенного вами я никогда не забуду.
* * *
Когда ди Борго со свитой шли по городу, Анри вспоминал свой прежний визит в Кале и сравнивал ощущения. Тогда все казалось враждебным, за каждым окном, за каждой дверью таилась опасность. Вот сейчас прямо на него выйдет патруль, разоблачит, схватит, потащит в страшные подвалы.
Сейчас же – город как город. В меру грязный, в меру уютный. Нормальный, в общем, не лучше и не хуже других.
Остались за спиной те же самые немощеные, все в размокшей, разбитой колесами, копытами и сапогами грязи, улицы. Пошли мостовые, аккуратно выложенные ровными, плотно подогнанными друг к другу булыжниками – как же звонко стучат по ним подковы лошадей того гусарского эскадрона, что на всякий случай едет впереди, готовый давить и рубить всякого, пожелавшего оказать сопротивление победителям.
Но нет таких. Горожане сидят по домам и лишь самые смелые рискуют выглядывать в окна из-за занавесок. Как вон там, например. А ведь девица! Миловидная… эх, был бы он постарше, ух бы тогда… что-то сладко сжалось внизу живота.
Еще чего! О глупостях думать! Хотя, когда же о них и думать, как не после победы?
– Вот этот дом, что здесь было? – Ди Борго остановился на широкой площади и пальцем указал на трехэтажный особняк с широкими окнами и красной черепичной крышей, облицованный красным же кирпичом. Левое крыло здания слегка обгорело, но в остальном оно выглядит вполне пригодным для жизни.
– При островитянах – штаб экспедиционного корпуса, а до этого – ратуша, – четко доложил кто-то из свиты.
– Отлично! Здесь и разместится мой штаб. Комиссар, ты не против?
– Да ради Спасителя. – Бонне равнодушно пожал плечами. – Устраивайся, где нравится. Я же подыщу резиденцию поближе к тюрьме. Тебе – командовать, мне – разбираться с коллаборационистами, которых в славном Кале ох как немало оказалось.
– Ну что же, пусть так и будет. – Ди Борго вскинул руку в приветствии и повернулся к сопровождавшей его свите, нашел взглядом адъютанта. – Капитан, возьми людей, сколько сочтешь нужным, и к восемнадцати часам наведи порядок. Жить я тоже буду здесь, так что озаботься и моей личной комнатой. С завтрашнего утра штаб должен работать в нормальных условиях.
Черновик протокола совещания при командующем имперским экспедиционным корпусом, найденный при осмотре здания.
«Совет спросил у артиллерийских и инженерных офицеров, имеется ли на большом и малом рейдах такой пункт, где могла бы стать эскадра, не подвергаясь опасности от бомб и каленых ядер с батарей дальнего форта.
Офицеры обоих родов оружия ответили, что не имеется.
В случае если эскадра покинет Кале, сколько следует ей оставить в нем гарнизона? Сколько времени сможет он держаться?
Ответ: нужно 10 000 человек; держаться они смогут самое большее 40 дней, если будет продовольствие, доставку которого полностью блокируют батареи форта.
Третий вопрос: не соответствует ли интересам Империи немедленно очистить город, предав огню все, чего нельзя захватить с собой?
Военный совет единодушно настаивает на оставлении города: у гарнизона, который можно оставить в Кале, не будет возможности отступить, и ему нельзя будет более посылать подкреплений, он будет ощущать недостаток в необходимых припасах. Сверх того, двумя неделями позже он принужден будет капитулировать, и тогда его заставят сдать невредимыми и арсенал, и флот, и все сооружения».
Глава 30
Пять дней после взятия города прошли для генерала ди Борго в суете решения задач, совершенно непривычных для молодого военного. Но жизненно важных в ситуации, когда в городе нет бургомистра. А прежние чиновники либо сбежали вместе с оккупантами, либо попрятались по домам в ожидании визита солдат, желающих отвести их на суд скорый и беспощадный.
Полиции – нет, а значит, порядок на улицах должна обеспечивать армия. Но это-то несложно и, в общем, привычно. А вот что делать с водой в отсутствие водовозов? С закрытыми лавками и магазинами, с рынком, на который никто не везет товары?
С золотарями, в конце концов?! С теми самыми, кого всю жизнь считал самой презренной публикой, и без кого, как выяснилось, город просто не может жить. Задыхается в самом прямом и непосредственном смысле.
А ведь все они работали и во время оккупации, а потому, по святому убеждению того же Бонне,
