работал на юристов по коллективным искам, страховые компании и банки. Но специализировался на состоятельных людях, ни в чём незаконном не замешанных, которые сталкивались с угрозами любого рода и не доверяли властям: они предпочитали собирать доказательства против агрессоров частным образом, а не рисковать, впуская в свою жизнь политизированные полицейские структуры или коррумпированных людей из системы правосудия — и тем самым дать шанс какому-нибудь идеологическому фанатику со значком в один миг превратить настоящую жертву в ложно обвиняемого преступника. Толстяк Боб процветал.

— Это не такая уж проблема, — сказал Бенни. — Я подпишусь к другому брокеру. Да и вообще я не могу тебя себе позволить.

— Эй, эй, я не возьму денег с друга в беде. — Толстяк Боб предпочёл обидеться и ткнул обвиняющей вилкой в Бенни; жест выглядел бы внушительнее, если бы на зубцах не торчал кусок курицы и вафли. — К тому же я ещё и pro bono работаю — для людей с инвалидностью.

— Очередной наезд на мои волосы.

— Вовсе нет. Твои волосы — обуза, а не инвалидность. Я про твою доброту.

— С каких пор доброта — это инвалидность?

— С тех пор как её становится всё меньше неделя за неделей — а это почти вся моя жизнь. Твоя проблема в том, что ты добр ко всем — даже к тем, кто плюёт на тебя, вроде Хэнди Дюрока.

— Хэнди на меня не плевал.

Толстяк Боб всё так же подчёркивал слова вилкой.

— Он на тебя плюнул. А потом ещё и помочился на тебя.

— Ему самому было тяжело. Он был весь в сожалениях. — Бенни вздохнул и отпил пива. — И вообще я не такой уж добрый. Я могу быть настоящим ублюдком.

Толстяк Боб расхохотался. Он перестал смеяться ровно настолько, чтобы прожевать и проглотить, а потом снова рассмеялся.

— Если ты собираешься быть добрым даже к тем, кто плюёт на тебя, ты хотя бы должен признавать, какие они свиньи. Иначе ты просто поставишь себя в положение, где они смогут плюнуть на тебя снова.

— Что это у тебя за одержимость плевками?

Толстяк Боб пожал плечами.

— Мир плевунов. Как омлет?

— Хороший. Только…

— Слишком острый соус?

— Нет. Но теперь я всё думаю: а вдруг кто-нибудь на кухне в него плюнул.

По дороге домой Бенни вспоминает отца

В десять вечера, в дождливую майскую ночь, когда Бенни было семь, его отец — Альберт, для некоторых просто Большой Эл, — вернулся домой пьяный и задиристый; в те дни это случалось по меньшей мере два раза в неделю. Отец был учителем и тренером и, хотя ещё молод, успел сменить с полдюжины мест в государственных и частных школах — откуда он либо уходил сам, либо его увольняли, так и не дав закрепиться. Директор, завуч, суперинтендент округа — кто угодно из начальства — неизменно оказывался «мудаком», или «помешанным на контроле», или «тупым, как кирпич дерьма», а Эл получал образование не затем, чтобы им помыкали идиоты. В тот год он устроился в государственную старшую школу, настолько разъеденную ученическим насилием, что его внушительные габариты и склонность бить людей считались едва ли не обязательной квалификацией.

Жили они в съёмном бунгало с двумя спальнями; тараканы там появлялись время от времени и двигались так медленно, что можно было устроить игру: подкрадываться к ним и ловить банкой. В банке они не проявляли никакой свойственной их виду суеты — наоборот, приседали, покорно сжавшись, на день-другой, пока не погибали от нехватки воздуха или по причине неустановленной. Чаще всего, когда таракан попадался на глаза, он уже был мёртв. Мать Бенни, Наоми, считала, что бунгало — да что там, весь квартал — построено на токсичной отсыпке и что каждый прожитый там день отнимает у них два дня жизни. Она не позволяла выбрасывать мёртвых тараканов в мусор или смывать в унитаз; она с сочувствием хоронила их в углу заднего двора.

Наоми работала в магазине винтажной одежды и была убеждённой веганкой, хотя раз в месяц срывалась: покупала коробку шоколадных пончиков Entenmann’s, один отдавала Бенни, а остальные съедала за один присест, запивая квартой цельного молока. Иногда это грехопадение так её мучило, что она час напролёт рыдала. В ту майскую ночь, когда Большой Эл пришёл домой пьяный и в крови, Наоми лежала в их спальне, пережидая мигрень.

Бенни сидел на стуле у кухонного стола и соединял детали LEGO. Бабушка Дора, мать Большого Эла, прислала ему на Рождество большую коробку. На кухне были и телевизор, и радио, но оба молчали. Часто бунгало было набито слишком большим количеством шума, и иногда Бенни нужна была тишина. Он не спал в этот час потому, что жил по собственному расписанию: спал столько, сколько хотел, и не ложился, пока ему не становилось скучно бодрствовать. В школу он пойдёт только в сентябре; да и тогда, возможно, не станет подстраиваться под часы образовательного заведения — мама надеялась учить его дома.

Когда Большой Эл распахнул заднюю дверь с такой силой, что она грохнулась о бок холодильника, Бенни не испугался и даже не вздрогнул. Отец обычно возвращался после тяжёлой пьянки с драмой при себе. На половину лба легла тёмная гематома, из рассечённой губы капала кровь, но и это Бенни не встревожило: такие подробности были почти так же привычны, как грохот двери о холодильник. Отец был завсегдатаем барных драк — стоило только найти другого пьяного, готового поставить кулаки.

— Этот сукин сын получил по заслугам, — объявил Большой Эл, подняв кулак с содранными костяшками и широко ухмыляясь. — Домой поползёт, всю дорогу зубы выплёвывая, а ночь проведёт, блюя в унитаз.

Его противник опроверг это предсказание, шагнув в открытую дверь за спиной Большого Эла и выстрелив ему один раз в спину. Отец Бенни упал ничком на кухонный пол, а Бенни отложил деталь LEGO, которую собирался прищёлкнуть к своей постройке.

Если честно, стрелявший и сам выглядел так, будто ему крепко досталось. Левый глаз заплыл и не открывался. Нос, похоже, съехал набок. Пол-лица было тёмным и опухшим. Стоя у самой двери, он дважды пнул Большого Эла, будто удовлетворившись этим, и затем перевёл внимание на наследника семейного невезения.

— Это что за хрень? — спросил он, указывая на изогнутую конструкцию на столе.

— LEGO, — сказал Бенни.

— Я, мать твою, вижу, что это