весил за триста фунтов и дожил до девяноста семи — пока его не застрелил ревнивый муж. Толстяк Боб считал, что унаследовал хорошие гены, и переживёт отца, если будет вести более осмотрительную любовную жизнь.

Когда Бенни Кэтспо в 8:48 пришёл в «У Папы Медведя», Толстяк Боб уже устроился в своей любимой кабинке у окна, откуда открывался вид на Ньюпортскую гавань, и наслаждался кофейником кофе и двойной порцией тостов с корицей, листая меню и решая, что взять на завтрак. Боб был красивым мужчиной — с густыми волосами цвета серого пластика ранних «Глоков» и глазами глубокого медно-рыжего оттенка, как у некоторых марок полнооболочечных патронов. Татуировка у него была всего одна — на подушечках указательного пальца правой руки: слово BANG, чтобы подчеркнуть смысл, когда он складывал из этого пальца и большого пистолет и наводил его на кого-нибудь. По-настоящему он стрелял всего в шестерых и убил двоих — в каждом случае по делу; зато пальцами он куда чаще выражал своё предпочтение смертельного вмешательства, когда ему приходилось иметь дело с теми, кого он называл «извивающимися паразитами общества».

Когда Бенни скользнул в кабинку напротив друга, Толстяк Боб сказал:

— Я знаю парня, который может что-то сделать с твоими волосами.

— Это копна, — сказал Бенни.

— Только потому, что ты не умеешь с ней обращаться.

— Не хочу выглядеть лощёным.

— Тут опасаться нечего.

— Мне кажется, эти волосы делают меня обычным парнем — не таким, который охотится за выгодой. Клиенты больше мне доверяют из-за волос. Думают: я не хищник.

— Если тебе нужна такая иллюзия, — сказал Толстяк Боб, — поцелуй её в губы и будь счастлив.

— Со мной мой вид, кажется, сработал, — сказал Бенни. — Ты купил первый же дом, который я тебе показал, и даже не захотел торговаться с продавцом.

— Цена была честная. Я купил не потому, что доверился твоим волосам.

Подошла официантка с хвостиком, чтобы принять заказ, и Толстяк Боб, как человек, который бывает здесь каждый день, представил её как Харпер. На ней были розовые кроссовки, лимонно-жёлтая юбка и небесно-голубая блузка. Крошечные розовые поросята на ожерелье стояли на задних лапках, будто танцевали у неё на горле. Глаза у Харпер были нормального синего цвета — не того электрического, что дают усиливающие оттенок линзы, — и косметикой она не пользовалась. Деловитая, может быть чуть застенчивая, но с бодрой живостью, Харпер казалась девушкой, с которой у Бенни мог бы быть шанс — если, конечно, ей вообще интересны мужчины.

Впрочем, сейчас у него, разумеется, были отношения с Джилл Свифт, и вместе они, казалось, и правда куда-то хорошо двигались. Поэтому, чтобы не мучиться попытками сказать Харпер что-то обаятельное, он просто заказал сырный омлет, бекон и картофель по-домашнему. И пиво — впервые в жизни на завтрак. Мимозы ему не нравились, а вино так рано гарантировало изжогу. В нынешнем настроении, если бы он взялся за что-нибудь настолько крепкое, как водка, то вскоре оказался бы на третьем мартини, и его пришлось бы везти домой на Uber. Поэтому он сказал:

— Corona. Бутылочку Corona, пожалуйста.

Толстяк Боб заказал курицу с вафлями, а потом — стопку черничных панкейков, плюс клубнику со сливками, и сказал Бенни:

— Ну и что, Джилл променяла тебя на русского олигарха с миллиардом долларов и одной бровью?

Бенни вздрогнул.

— Зачем ты такое говоришь?

— Пиво. И вообще: через местную недвижимость сейчас отмывают новую волну российских денег. К тому же я никогда не понимал вас двоих. Она — нож для стейка, а ты — десертная ложка.

— Меня ещё никогда не сравнивали со столовыми приборами. И ты несправедлив к Джилл.

— Тогда если Джилл тебя ещё не ткнула вилкой — что не так?

Харпер принесла Corona и запотевший бокал. Когда она ушла, Бенни сказал:

— Я… ухожу.

— От чего? От рассудка?

— Из «Сёрфсайд — недвижимости».

— Уходишь. В декрет, что ли?

Стараясь не осушить Corona залпом и слишком смущённый, чтобы поднять глаза, Бенни смотрел на гавань, пока объяснял.

Под ясным небом по искрящейся воде величаво скользили белые яхты и меньшие прогулочные суда, чайки исполняли в воздухе балеты, а эскадрильи пеликанов без усилий держались на тёплых восходящих потоках. Казалось, окно показывает кусочек мира лучше того тёмного и непонятного, в котором Бенни оказался теперь.

— Значит, меня не то чтобы уволили, — подытожил он, — но меня как-то… того, и я не знаю почему.

Как раз в этот момент Харпер подошла с вафлями для детектива и тарелкой для Бенни, и Толстяк Боб сказал ей:

— Что бы ты сделала с его волосами?

Харпер нахмурилась в недоумении.

— С его волосами? А зачем мне что-то делать с его волосами?

— Я их тебе не предлагаю, дорогая, — сказал Толстяк Боб. — Я имею в виду: если бы ты была стилистом.

— Мне нравятся его волосы, — сказала она. — Он выглядит таким… естественным.

— Вот именно, — сказал Бенни, расправляя салфетку на коленях.

Наклонив голову и ещё раз оценив его шевелюру, Харпер сказала Бенни:

— Может, тебе просто расчёсываться. И всё.

— Я расчёсываюсь. Я расчёсываюсь десять, двадцать раз в день.

— А… — Харпер подняла пустую бутылку Corona. — Ещё одну?

— Если я хочу сохранить рассудок — да.

— И бокал принесу новый, холодный, тоже.

— Ты ангел, — сказал Бенни и тут же, из политкорректности, поспешно добавил. — Если, конечно, тебя не обижает, что я называю тебя ангелом.

Даже при всей своей миловидности её лицо стало лучше, когда она улыбнулась.

— Меня и похуже называли.

Харпер ушла за пивом, а Толстяк Боб сказал:

— Я разберусь с этой ситуацией.

— Хэнди Дюрок? Тут не в чем разбираться. Что бы за этим ни стояло, он не говорит.

Толстяк Боб взялся за нож и вилку, приступая к курице с вафлями с таким выражением, будто с неприязнью разделывал что-то куда более страшное.

— Тебе он не говорит — мне скажет.

Двадцать семь лет Роберт Джерико, бывший детектив отдела убийств Лос-Анджелеса, работал частным сыщиком и держал штат из восьми человек. Он отказывался брать заказы на сбор компромата для бракоразводных дел — которые называл «дерби взаимно гарантированного уничтожения», — отказывался от работы по розыску должников и беглецов и от просьб помочь кому-либо оформить опеку над родственником через суд. Он