говорил: некоторые любят власть больше, чем деньги? Что мне плевать на власть? Что всё, чего я хочу, — это деньги?

— Ну да… но какое это имеет отношение ко мне?

Хэнди стоял с приоткрытым ртом. Выглядел он так, будто мог бы выдать банку колы, если бы Бенни насыпал достаточно четвертаков ему в ухо. Он моргнул, моргнул, нашёл слова и сказал:

— Ты злишься. Я надеялся, что до некрасивого не дойдёт.

— Я не злюсь, — заверил его Бенни.

Это было правдой. Бенни никогда не злился. Ни на людей. Ни на компьютеры, которые зависали. Ни на всплывающие тостеры, из которых ничего не выскакивало. Если люди были злыми или тупыми, он просто их избегал. Если тостер предавал его доверие, он больше никогда не покупал ничего у компании, которая его произвела. Он считал, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ярость — да и просто на раздражение; он понимал, что в эпоху, когда, казалось, большинство населения злится по такому количеству поводов, что перечисление заняло бы список длиннее письма жадного ребёнка Санта-Клаусу, он выглядит исключением. Да что там: сама идея Санта-Клауса приводила некоторых в бешенство настолько, что магазинные святые Николасы стали встречаться реже, чем раньше, и были уязвимы для нападений.

— Ты злишься, — настаивал Хэнди.

— Нет. Я просто хочу понять. Что я сделал? Что случилось? Что не так? Мы можем это как-то уладить?

Лицо Хэнди Дюрока было натянуто тревогой — Бенни никогда не видел его таким. Брокер бросал взгляды на телефон на столике возле одного из кресел, на закрытую дверь, на одно окно, на другое — будто собирался позвать охрану или сбежать, вышибив стекло и бросившись на улицу внизу. Наконец он сказал:

— Ты ничего не сделал. Ничего не случилось. Ничего не не так. Нечего улаживать.

Он вздрогнул и провёл ладонью по внезапно влажному лицу.

— Теперь ты меня засудишь, да?

Бенни в недоумении сказал:

— Я не собираюсь вас судить. Это договор по желанию сторон, как вы сказали. У меня нет причин вас судить.

— Люди постоянно судятся без всякой причины.

— Ну, я — нет. Я просто хочу понять. Разве мы плохо работали вместе?

Хэнди подошёл к одному окну и несколько секунд смотрел через улицу, потом перешёл к другому — и простоял там дольше. Когда он повернулся к Бенни, он отступил в сторону от стекла, будто увидел снайпера с винтовкой на крыше.

— Я думаю, ты хороший парень.

— Ну… спасибо. Я тоже так думаю. Я стараюсь.

— Ты трудолюбивый агент.

— Для меня это путь вверх — чтобы хоть что-то иметь, хоть кем-то быть.

Хэнди был не только брокером — он был первоклассным продавцом. Он мог бы продать страховку жизни мертвецам. Бенни ожидал купить любое объяснение, которое даст Хэнди, — но ему нужно было услышать его.

Хэнди развёл руки, ладони вверх, будто показывая, что у него ничего нет, и сказал:

— Я просто не могу помочь тебе понять. Как я могу, если сам этого не понимаю?

— Вы должны понимать больше меня, — надавил Бенни.

— Я знаю больше тебя, но не понимаю ни черта.

— Тогда скажите, что вы знаете. Может, для меня это сложится.

— Не могу.

— Почему?

Хэнди подошёл к большой модели McLaren Speedtail. Провёл ладонью по её гладким обводам. С любовью.

Бенни ждал.

— Сынок…

Они снова вернулись к «сынку», но Бенни это не успокоило. В конце концов, его родной отец не был ни хорошим мужем, ни образцовым, вдумчивым родителем.

— Сынок, я не кит.

— Но вы большая белая.

— Большая белая, которая не хочет, чтобы её свели до малька, — сказал он очень печально. И испуганно. — Я желаю тебе всего хорошего. Но это всё, что я могу. Пожелать тебе всего хорошего. Освободи своё место, сдай ключ — и живи себе дальше.

Хэнди всегда выглядел моложе своих лет. Теперь он казался старше. И, похоже, даже не таким высоким. Сжавшимся — не только в росте.

Бенни сказал:

— Что бы это ни было… мне жаль.

Хэнди Дюрок, не отрывая взгляда от Speedtail, сказал:

— Ты тут ни при чём.

Бенни сказал:

— Я хочу сказать… это не вы. И мне жаль, что по какой бы причине вас заставили стать тем, чем вы не являетесь. Это ужасно.

Хэнди не ответил. Бенни вышел из кабинета. Он собрал свои вещи со стола. Он сдал ключ.

(То, что до сих пор произошло с Бенни, несправедливо и печально. Мы все пережили в жизни слишком много несправедливости и печали; подвергать себя ещё одной порции того же в историях вроде этой может быть целительным, но может быть риск открыть новые психологические раны. Поэтому знайте: хотя дальше несправедливостей будет ещё немало, Бенни слишком добрый и слишком мягкого нрава, чтобы это его сломало. Печали станет меньше по мере того, как будут разворачиваться главы, хотя некоторые события потребуют носового платка. И будьте готовы к шокирующим поворотам, которые перевернут всё, что вы думали, будто знаете о природе мира, а также — к нескольким минутам почти невыносимого ужаса).

Так Бенни Кэтспо вышел из кабинета Хэнди Дюрока, собрал вещи со стола, сдал ключ и подумал: В некоторые дни и вставать-то с постели не стоит. И всё же он был рад, что встал, принял душ и побрился — словно у него есть работа, куда нужно идти, — потому что теперь он мог встретиться с Толстяком Бобом в «У Папы Медведя» и съесть завтрак, от которого можно сойти с ума.

Толстяк Боб

Роберт Джерико, пятидесяти девяти лет, ничуть не обижался, когда его называли толстяком; наоборот — настаивал на этом. На его визитке было напечатано: РОБЕРТ «ТОЛСТЯК БОБ» ДЖЕРИКО. При росте шесть футов два дюйма он весил триста десять фунтов — но не был рыхлым. Плоть у него была удивительно твёрдой. Он сравнивал её по плотности с ветчиной, что, по его словам, вполне уместно, учитывая, как ему нравилось быть в центре внимания. Раз в три года он делал КТ артерий — проверить, не пора ли начинать ходить в церковь, — но, несмотря на то что ел всё, что доктор строго-настрого запрещал, никаких бляшек у него не находили. Пульс в покое — шестьдесят, давление — 120/70. Его отец, Толстяк Джим Джерико, всю взрослую жизнь