я верю, что у тебя впереди блестящее будущее, по-настоящему ошеломительное. И мы оба знаем, что ты этого заслуживаешь. Ты умница. Ты стараешься. Ты честный. Люди доверяют тебе. Это редкость. Так что когда я говорю о твоём будущем, я говорю не как льстец. Я говорю потому, что так оно и будет. Вопрос лишь в том, каким путём.

У Бенни ощущение неприятностей созрело до уверенности: сейчас его жизнь перевернут вверх дном. Он сказал:

— Ну… э-э…

Хэнди широким жестом указал на стену напротив стойки с досками для сёрфинга — там висела коллекция фотографий в рамках: он сам рядом со звёздами бейсбола, легендами баскетбола, иконами американского футбола, знаменитыми актёрами, рэперами, рокерами, богами гольфа и ухмыляющимися политиками, которые умудрялись уходить от ответственности за коррупцию исторических масштабов. Все они пользовались услугами «Сёрфсайд — недвижимость» в многомиллионных сделках.

— У меня столько великих друзей. Я связан со всеми. Вплетён в силовую структуру — и наверху, и внизу, и внутри, там, куда все снаружи мечтают попасть.

Он начал эту речь с улыбкой и говорил с лёгкой напевностью. Но затем нахмурился, и в голосе появилась тьма.

— Я не люблю, когда на меня давят. Я не люблю, когда мне говорят, что делать.

Бенни старался никогда не раскачивать пресловутую лодку, потому что, по его опыту, лодку и без того штормило достаточно часто.

— Я бы никогда не стал говорить вам, что делать, — заверил он брокера.

— Дело вот в чём, Бенни, — сказал Хэнди. И уставился в залитый солнцем день за окном второго этажа — и замолчал.

Прошло, может быть, с полминуты, прежде чем Бенни спросил:

— В чём именно?

Хэнди нахмурился; в лице проступила злость. Он завалился в кресле набок и сказал:

— Я — большая рыба. Может, я и не кит, но я — большая белая акула. Разве я не большая белая акула?

— По меньшей мере, — ответил Бенни. — По меньшей мере — большая белая.

Хэнди скривился, словно хотел сплюнуть, но не сплюнул.

Он трижды ударил кулаком по подлокотнику.

— Беда в том, что я никогда не стану Моби Диком.

Бенни услышал, как говорит:

— Ну, может, это и неплохо… а то будут на вас охотиться с гарпунами и всё такое.

Снова переведя взгляд на синеву неба за окном, Хэнди Дюрок опять замолчал. Лицо его застыло в философской гримасе — а может, точно так же он выглядел на вышке спасателя, когда высматривал в океане тонущего. Потом он встряхнулся.

— То, что я не Моби Дик, — это не намёк на мой шланг.

— Я понял.

— В этом смысле у меня всё более чем в порядке.

— Разумеется, — сказал Бенни и кивнул, соглашаясь.

— Дело вот в чём: когда-нибудь я смогу владеть дюжиной McLaren Speedtail — и наверняка чувствовал бы себя китом. Но, чёрт возьми, китом я от этого не стану. На свете уже есть люди, которые могут купить сотню McLaren и сотню домов к ним в придачу — и всё равно у них на счету останется куда больше денег, чем у меня будет когда-либо. Они — как океан, понимаешь, а я никогда не буду больше, чем пловец, которого некому спасти, если он начнёт тонуть. И знаешь почему, Кэтспо?

Бенни подумал секунду — не потому, что верил, будто сможет ответить (он даже не до конца понял вопрос), а потому, что заметил: от «сынка» Хэнди перешёл к «Бенни», а теперь вот к «Кэтспо», и это казалось опасной траекторией. Он вляпался во что-то, не понимая почему, и ему нужно было осторожнее подбирать слова.

Он сказал:

— Нет. Почему?

— Потому что деньги — это власть, и куча больных людей любит власть ещё больше — куда больше, — чем любит деньги.

— Понимаю, — сказал Бенни, хотя не понимал.

Хэнди подался вперёд и вправо, протянул руку и сжал Бенни колено так, словно заявлял на него права.

— В этом мире не так много того, чему можно доверять, Кэтспо. Но есть одна, чёрт возьми, вещь, на которую можно ставить хоть банк.

— Какая? — спросил Бенни.

— Мне плевать на власть над другими. Я только про деньги. Дай мне гору денег — и всё, чего я хочу: деньги и всякую крутую хрень, которую на них можно купить. У меня голова на месте.

Решив, что безопасно сказать «у вас так и есть», Бенни сказал. Потом добавил:

— Я всегда так о вас говорил.

Хотя не говорил — до этой минуты. Он не подлизывался. Он просто был растерян и встревожен и говорил то, что, как ему казалось, поможет убрать руку с его колена.

Вместо этого Хэнди ещё сильнее сжал колено и сказал:

— Я рад, что мы друг друга понимаем.

Бенни посмотрел в эти глаза — синее синего — и подумал сказать, что смысл разговора от него ускользает.

И тут Хэнди отпустил колено, широко улыбнулся, облегчённо выдохнул и сказал:

— Ты — ас, Кэтспо. Я рад, что ты понимаешь: всё это от меня не зависит. Так намного проще. На ежемесячный обзор грязи тебе, конечно, ходить больше не нужно. Просто освободи стол, сдай ключ от двери — и ты свободен. Тина Финестра подхватит все твои показы, что назначены. И, разумеется, ты по-прежнему получишь свои комиссионные по всем объектам, которые привёл, — когда они продадутся и сделка закроется.

Хэнди Дюрок вскочил на ноги так, словно завершение этого дела сняло с него огромный груз и зарядило энергией на весь день.

Бенни не то чтобы осознанно поднялся с кресла — его как будто вытянуло вверх восходящим потоком, который создал более высокий, более массивный и куда более богатый Дюрок.

— То есть я уволен?

Хэнди, словно найдя вопрос забавным, коротко, хрипловато хохотнул.

— Нет, нет, нет. Как я могу тебя уволить? Ты независимый лицензированный агент. Наше соглашение с «Сёрфсайд» — договор по желанию сторон. Любой из нас может прекратить его в любой момент — как мы оба только что и сделали.

Бенни растерянно сказал:

— Я не знал, что я его прекращал.

Хэнди ответил растерянности недоумением:

— А? Но мы же только что… наша маленькая беседа… мы же друг друга поняли.

— Я ничего из этого не понял, — сказал Бенни.

— Я не кит, я акула, — напомнил ему Хэнди. — Помнишь, я