Hist., LXVI, 5, 4). Также и Тацит сообщает, что дезертиры и пленные обучали батавов и зарейнских германцев искусству использования метательных орудий (Tac., Hist., IV, 23). Дион Кассий передает, что среди пунктов договора, заключенного между Децебалом и Траяном, было обязательство, согласно которому царь даков должен был выдать римлянам их перебежчиков (Dio, Hist., LXVIII, 9, 5–6)[21]. Аналогичное условие присутствовало в договоре между квадами и Марком Аврелием и между маркоманнами и Коммодом (Dio, Hist., LXXII, 11, 2; LXXIII, 2, 2; ср. Dig., XLIX, 16, 4, 13; XLIX, 16, 5, 6–8).

В период социальных катаклизмов частыми были случаи неподчинения вышестоящему начальству (Tac., Hist., II, 12; 26; 29; 36; 39; III, 49; IV, 27; 34). Отношения между солдатами и их командирами всегда играли очень большую роль. B основе конфликта часто лежала выгода, или, более точно, отсутствие таковой: военная добыча по-прежнему оставалась важным фактором, влиявшим на настроение армии (Tac., Hist., II, 29).

История ранней Империи знает несколько крупных солдатских мятежей (Tac., Ann., 1,16–30; Dio, Hist., LVII, 4; Tac., Ann., I, 31–49; Suet., Cal., 9, 2–3; 48,1), причиной для которых послужило недовольство солдат условиями службы: задержка выплаты жалованья, участие в тяжелых работах, жестокость, корыстолюбие и несправедливость центурионов (Dio, Hist., XLII, 52–54; Tac., Ann., I, 17; 31; 35).

Не нужно, наконец, забывать о мятежах, имевших политический характер. Хотя их главная причина, несомненно, определялась личными интересами, тем не менее, политические резоны при этом также не забывались.

Таким образом, сохранение и поддержание дисциплины на должном уровне требовали от воинского командования настойчивых и постоянных усилий. С тех пор как армия стала профессиональной и регулярной, традиционная римская суровость перестала быть тем исключительным фактором, который воздействовал на дисциплину. В гораздо большей степени на нее влияли регулярные тренировки солдат и их активное участие в строительных работах, хорошо продуманная система наград и поощрений, открывавших перспективу продвижения по служебной лестнице, четкая иерархия званий и постоянно культивировавшийся авторитет императорской власти.

Среди дисциплинарных мер, использовавшихся в I–II вв., можно выделить организационные, правовые, политические и социально-экономические. Не последнее место занимало и морально-психологическое воздействие на солдат, позволявшее сохранять в армии прежние традиции. Однако зачастую только страх перед наказанием был тем решающим аргументом, который не давал им преступать границы, утвержденные дисциплиной.

В императорскую эпоху в принципе сохранялась существовавшая ранее традиция, позволявшая тому, кто применял наказания, до определенной степени действовать по своему усмотрению[22]. Наказание за нетяжкие преступления, такие как мелкое воровство, лжесвидетельство, небрежность и некоторые другие, налагалось обычно по усмотрению центуриона, часто использовавшего для этой цели жезл из ветви виноградной лозы (vitis). Иногда центурионы слишком активно пускали в ход этот инструмент, неслучайно мятежники из рейнских легионов жаловались на их жестокость в применении телесных наказаний (Tac., Ann., 1,17). Центурион Луцилий, например (Tac., Ann., I, 23), даже вошел в историю с прозвищем «Давай другой» («cedo alteram») по той причине, что обычно ломал свой жезл о спины провинившихся подчиненных и тут же требовал новый.

Серьезные нарушения дисциплины имели намного более тяжелые последствия. Но и в этом случае опять же все зависело исключительно от индивидуального подхода командира. Командующий армии мог самостоятельно решить, какую меру наказания избрать в соответствии с тяжестью совершенного деяния, обстоятельств последнего и личности провинившегося. Несомненно, в большинстве случаев предпочитали следовать уже устоявшимся правилам. Однако исключительно от желания военачальника зависело то, каким образом он адаптировал эти правила к конкретной ситуации. Часто важна была не столько суровость наказания, сколько назидательный урок, который могли получить другие, глядя на провинившегося. Значимость примера во все времена считалась основополагающей. Поэтому у римлян в ходу были такие меры воздействия, которые доставляли человеку не физические, а моральные страдания. Так, в качестве наказания практиковалось выставление на всеобщее осмеяние. Одна из его форм состояла в том, что провинившегося заставляли стоять весь день у преторской палатки в одной тунике и без пояса (символа военного статуса), а провинившиеся центурионы должны были при этом иногда держать в руке сажень или дерн (Suet., Aug., 24, 2)[23].

Самыми тяжкими преступлениями считались дезертирство, переход на сторону врага и бунт. Казни, которым подвергались перебежчики, были наиболее изощренными и жестокими. Одним из самых распространенных наказаний было отсечение правой руки[24].

Хотя, начиная с Августа, правила наложения наказаний были уже конкретно прописаны, некоторые военачальники, наказывая за совершение тяжких преступлений, могли трактовать их достаточно вольно или вообще придумывать собственные методы борьбы с подобными явлениями. К примеру, Германик приказал солдатам самим покарать вожаков мятежа, вспыхнувшего в Германии (Tac., Ann., I, 44). Авидий Кассий отсекал дезертирам руки или перебивал голени и подколенные чашечки, утверждая, что «оставленный в живых, искалеченный преступник служит лучшим примером, чем убитый» (SHA, Avid., 4, 5). Макрин, отличавшийся крайней жестокостью по отношению к нарушителям дисциплины, приказал однажды привязать трибуна, оставившего свой пост, снизу к двуколке и везти его таким образом, в результате чего к концу пути тот едва дышал (SHA, Macr., 12, 7).

Со II в. законодатели начинают все более и более учитывать обстоятельства, при которых были совершены военные преступления, и выдвигают на первый план определенное количество моментов, смягчающих вину[25]. Поэтому наказания за один и тот же проступок могли быть различными. Даже дезертирство не всегда влекло за собой смерть. «Не все дезертиры подлежат одинаковому наказанию, — пишет Аррий Менандр. — Принимается во внимание род оружия, размер [получаемого] жалованья, чин, а также откуда [дезертировал], обязанности, на него возложенные, и прошлое его поведение; равным образом учитывается, дезертировал ли виновный один, или с кем-нибудь другим, или со многими, и не было ли во время дезертирства совершено какое-либо другое преступление; учитывается также время, проведенное в дезертирстве, и последующее поведение виновного; судьба [виновного] будет иная, явился ли он в часть не по принуждению или вследствие того, что был кем-то задержан. Если дезертирство совершено в мирное время, то всадник должен быть подвергнут разжалованью, пехотинец — переводу в другую часть. Такое же самое [преступление], совершенное во время войны, карается смертью» (Dig., XLIX, 16, 5 pr.; 1; пер. И. И. Яковкина).

Особенно сурово, обычно смертью, наказывались акты предательства и передачи информации неприятелю: «разведчики, сообщившие врагам [военные] тайны, являются предателями и отвечают головой» (Dig., XLIX, 16, 6, 4; пер. И. И. Яковкина); «изменники и перебежчики в большинстве случаев должны быть приговорены к лишению жизни: после разжалованья они подвергаются пытке, потому что рассматриваются как враги, но отнюдь не как воины» (Dig., XLIX, 16, 7; пер. И. И. Яковкина).

Смертная казнь полагалась и тем, кто