глаза. Интересно, какого они цвета? Зелёные? Темноволосый глаз не прикрывал – напротив, он теперь всматривался в девушку, а руки на её бедрах вдруг жадно сжались, стискивая серую ткань спортивных брюк и тело под ней. Девушка, что-то говорившая в промежутках между поцелуями, осеклась на полуслове и только прерывисто выдохнула.

Художник сглотнул. Обстановка на бастионе стремительно изменялась, рыжеволосая всем телом прижалась к кавалеру. Губы парня изогнулись, но вместо улыбки – или, может, это только почудилось Серёге – получился снисходительный оскал охотника, настигшего свою добычу. Одна рука с бёдер переместилась на живот спутницы, небрежно скользнула вниз, под ткань брюк. Девушка снова судорожно вздохнула, чуть откидывая голову назад. Глаза её оставались закрытыми, спиной она привалилась к камню зубца. Темноволосый продолжал целовать свою спутницу, только теперь поцелуи стали резкими, требовательными, раз за разом переходящими с губ на шею.

Сергею подумалось, что стоило бы уйти, пока его ещё не успели заметить – но в нём самом уже начинало разгораться то же самое пламя, которое сейчас поглотило парня внизу. Левая рука продолжала двигаться под тканью спортивных брюк девушки, правая потянула вниз молнию, расстегнув толстовку, и теперь настойчиво пыталась задрать открывшуюся белую футболку.

Угольный карандаш метался по ещё остававшемуся чистым углу листа, стремительно запечатлевая запрокинутую назад голову девушки: тонкую, напряжённую девичью шею, полураскрытые в стоне губы, зажмуренные глаза и чуть нахмуренные брови, придававшие лицу рыжеволосой немного страдальческое выражение. С высоты башни художнику было не разглядеть деталей, поэтому он тут же додумывал отдельные черты: россыпь веснушек на щеках, ямочку на подбородке, большие серьги-кольца в ушах.

Футболка поддалась, открыв фиолетовый спортивный бюстгальтер. Рука тут же скользнула под него, сжалась – и девушка, застонав, задрожала и обмякла. Темноволосый, прервав поцелуи, смотрел на спутницу; на губах его снова появилась та же снисходительная улыбка. Руки вернулись на талию рыжеволосой, которая, похоже, на какое-то время забыла, где она, а губы парня опять потянулись к губам девушки, но уже без яростной настойчивости. Поцелуй получился чуть ли не робким, и будто пробудил спящую красавицу: глаза под козырьком кепки открылись, девушка что-то пробормотала – и парень снова улыбнулся. Исчезла снисходительность, исчезла властность. Улыбка вышла добродушной и чуть насмешливой.

Девичья рука, скользнув по мужскому предплечью, опустилась на пояс спортивных брюк парня – но тут внизу и справа опять послышались голоса. Рыжеволосая торопливо заправила футболку; кавалер, закрыв свою спутницу, обернулся к лесенке: на бастион спускалась экскурсионная группа.

Сергей чуть подался назад в своём укрытии на башне, так что теперь снизу его было совсем не видно. Некоторое время он разглядывал получившийся набросок, потом перелистнул страницу и ещё раз посмотрел вниз. Экскурсионная группа, человек пять-шесть, окружала гида: невысокий человечек в мягкой шляпе что-то вещал, вдохновенно размахивая руками, и указывая то на реку, то на левобережье, то на дома, вытянувшиеся вдоль набережной.

Пара исчезла.

* * *

Готовить Серёга не умел, да и не слишком любил, поэтому обед его составили лапша быстрого приготовления, банка кильки в томате и чёрный хлеб. Хлеб он покупал в монастырской пекарне, и мог есть бесконечно – невзрачного вида кирпичики были изумительно вкусными, а пахли так аппетитно, что когда поутру открывалась церковная лавка, за свежим хлебом выстраивалась небольшая очередь из окрестных жителей.

Закончив с едой, парень некоторое время разглядывал себя в зеркало, но потом всё-таки решил побриться. Обычно Сергей устраивал такую процедуру утром, в первый рабочий день, и тогда на следующие два дня можно было сохранять максимально опрятный вид, а заодно избавить себя от лишних хлопот. Но сейчас, перед встречей с преподавателем, ему вдруг показалось, что вся затея с карьерой художника – просто химера, что вердикт учителя в детстве был правильным, и что Александр Петрович лишь посмеётся над ним, или просто велит не отнимать зря драгоценное время.

Так что бритьё было ещё и попыткой хоть как-то компенсировать неуверенность. С этим своим недостатком парень не боролся по той простой причине, что вообще его не осознавал. Неуверенность была частью натуры Сергея, его естественным состоянием. Это неуверенность заставляла его учиться нелюбимой профессии, а потом пытаться приспособиться в ней. Неуверенность зачастую вынуждала его отказываться от планов и даже малейших попыток воплотить эти планы в жизнь.

В этом смысле побег в Город – а с недавних пор Серёга был склонен рассматривать свой отъезд именно как побег из родительского дома – оказался событием выдающимся. Едва ли не впервые в жизни (если не считать того, что он продолжал тайком заниматься рисованием, когда его забрали из художественной школы), парень пошёл наперекор даже не родителям, а собственной неуверенности. Внутренний голос нашёптывал, что из этой затеи ничего не получится, что жить ему в Городе негде, знакомых нет, работы тоже, но Сергей с отчаянной решимостью задвинул эти сомнения в самый дальний уголок, хотя и не сумел заглушить их окончательно.

Бритьё заняло не больше получаса, и оставшееся время парень потратил, отбирая работы для показа. В папке, которую он привёз с собой, хранились сделанные ещё дома рисунки, несколько пейзажей и натюрмортов, выполненных акварелью и гуашью, и даже пара картонок, на которых Серёга пробовал свои силы в работе маслом. Поразмыслив, он добавил к отобранному один из старых скетч-буков, а заодно и новый, в котором делал наброски сейчас – решив, что преподаватель сможет дать лучший совет (если вообще захочет что-то советовать), когда увидит, есть ли у парня прогресс в мастерстве. Сам Сергей, разглядывая подборку, с каждой секундой всё сильнее убеждал себя в том, что прогресса нет и в помине.

Безлюдная днём, вечером художественная школа была полна людей. Ученики из младших классов тащили папки размером больше них самих, сопровождаемые гордыми родителями. Тут и там в коридорах ребята готовились к показу, развешивая на отведённом им кусочке стены свои работы, выполненные за семестр. Серёга осторожно перешагивал через сшитые в длинные «киноленты» листы, иногда стелящиеся по полу чуть ли не до середины коридора. Ему была прекрасно знакома эта суета и ощущение лёгкой нервозности перед ответственным экзаменом. Впрочем, в его детстве никого и никогда не отчисляли из художественной школы за неуспеваемость; родители, бывало, забирали ребят – как забрали самого Сергея – но вот за плохие оценки вылететь из художки казалось совершенно невозможным.

Теперь же парень волновался куда больше, чем в детстве, и с каждым шагом чувствовал, как нарастает стук сердца, как впереди маячит безрадостная перспектива уже, безусловно, авторитетного, и потому окончательного, «нет». Вот сейчас ему скажут, чтобы не