слово Сноу было выверено с точностью часового механизма, каждая пауза рассчитана на эффект. Это был не просто политический спич — это была прелюдия к чему-то значительному.

— Каждые двадцать пять лет, — продолжал президент, — мы проводим Квартальную бойню — особые Голодные игры с уникальными правилами, призванными подчеркнуть важность уроков прошлого. В первую Квартальную бойню трибутов выбирали сами жители дистриктов голосованием. Во вторую количество трибутов было удвоено. И сегодня я с гордостью объявляю правило Третьей Квартальной бойни, Семьдесят пятых Голодных игр.

Сноу сделал паузу — театральную, рассчитанную на то, чтобы каждый зритель в Панеме замер в ожидании. Пит почувствовал, как напряглась спина, как пальцы сами собой сжались вокруг пустой чашки.

— В этом году, — голос Сноу стал чуть тише, но от этого не менее властным, — трибуты будут выбраны из числа существующих победителей каждого дистрикта.

Чашка выскользнула из рук отца Пита и разбилась о каменный пол, но он даже не заметил звона осколков. Где-то на периферии сознания Пит услышал вскрик матери, глухое проклятие отца, но весь мир сузился до слов, которые Сноу продолжал произносить с невозмутимым спокойствием, объясняя процедуру отбора, дату церемонии, важность этого исторического момента. Но Пит уже не слушал детали. Суть была проста: он снова отправится на арену. И... нет, подумал он с ледяной ясностью, Китнисс. Только не она.

Трансляция закончилась так же внезапно, как началась. Экран погас, вернув комнате её привычный вечерний полумрак, но атмосфера изменилась безвозвратно. Мать рухнула на стул, закрыв лицо руками. Отец стоял, глядя в пустоту, словно пытаясь осмыслить услышанное. А Пит поднялся, на автомате бросил несколько общих фраз чтобы успокоить родителей, и направился к выходу.

— Куда ты? — голос отца был хриплым, почти умоляющим.

— К Хэймитчу, — ответил Пит, не оборачиваясь. — Нам нужно... обсудить ситуацию.

Он не успел дойти даже до двери, когда она распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Китнисс ворвалась внутрь словно ураган — волосы растрепаны, глаза широко распахнуты, дыхание прерывистое. Она была без куртки, несмотря на вечернюю прохладу, и, судя по босым ногам, выбежала из дома, едва услышав объявление.

— Пит! — её голос дрожал на грани истерики. — Ты слышал? Ты видел? Они... они не могут! Это невозможно! Мы уже прошли через это! Мы победили!

Она бросилась к нему, и Пит инстинктивно поймал её, обхватив руками, пока Китнисс сотрясалась от рыданий, которые она, казалось, сдерживала до последнего момента. Её пальцы вцепились в его рубашку с отчаянной силой, словно он был единственной твёрдой точкой в мире, который только что перевернулся с ног на голову.

— Тише, — пробормотал Пит, гладя её по спине успокаивающими движениями, хотя сам чувствовал, как холод растекается по венам. — Тише, Китнисс. Всё будет хорошо.

— Как?! — она оторвалась от него, и в её глазах горело что-то дикое, загнанное. — Как может быть хорошо?! Один из нас... или оба... Прим только начала приходить в себя, мама только перестала просыпаться по ночам от кошмаров, а теперь...

Голос сорвался, и она снова прижалась к нему, плача так, как не плакала даже после возвращения с первой арены. Мать Пита тихо вышла из комнаты, уводя с собой отца, давая им пространство для этого горя, которое было слишком личным, чтобы делить его с другими.

— Послушай меня, — Пит взял Китнисс за плечи, заставляя посмотреть на него. — Мы ещё не знаем всех деталей. В Двенадцатом только трое победителей — ты, я и Хэймитч. Жеребьёвка может...

— Она не может не выбрать меня, — прошептала она, и в этом шёпоте было больше отчаяния, чем в криках. — И тогда Прим снова будет смотреть, как я...

— Не будет, — твёрдо сказал Пит, хотя уверенности в его словах было не больше, чем в обещании ясной погоды во время бури. — Мы что-нибудь придумаем. Хэймитч умный, он найдёт выход. Может, есть какая-то лазейка, какое-то правило...

Китнисс покачала головой, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Ты же знаешь, что это ложь. Капитолий не оставляет лазеек. Это... это наказание. За то, что мы сделали с ягодами. Сноу хочет довести дело до конца.

Было очевидным, что она, скорее всего, права. Это было слишком идеальной местью — прикрывшись Квартальной бойней, заставить их вернуться на арену, где в этот раз не будет никакого способа перехитрить систему, где их постараются приговорить любым возможным способом, на радость тысячам зрителей.

Они простояли так ещё несколько минут, пока дыхание Китнисс не выровнялось, пока дрожь не прошла. Когда она наконец подняла голову, в её глазах всё ещё плескался страх, но вместе с ним появилось что-то твёрдое — та самая сталь, которая помогла ей выжить в первый раз.

— Что нам делать? — спросила она тихо.

— Сейчас — ничего, — ответил Пит, проводя рукой по её растрепанным волосам. — Сейчас ты пойдёшь домой, к матери и Прим. Они наверняка волнуются. А завтра мы с Хэймитчем обсудим всё, что можно обсудить. Хорошо?

Китнисс кивнула, хотя неохотно. Пит проводил её до двери, наблюдая, как она пересекает короткое расстояние до своего дома, освещённое мягким светом фонарей. Только когда за ней закрылась дверь, он позволил себе выдохнуть и прислониться спиной к дверному косяку.

Неделя. У них была всего неделя до отъезда в Капитолий.

Следующие дни пролетели в каком-то лихорадочном тумане подготовки и попыток сохранить подобие нормальности. Эффи Тринкет материализовалась на пороге Деревни Победителей на следующее же утро, взволнованная и говорливая, как всегда, но с нотками искренней тревоги в голосе. Она принесла с собой целую кипу документов, расписаний и инструкций, словно правильная организация могла бы как-то смягчить абсурдность ситуации.

Хэймитч встретил новость с циничной отстранённостью, которую давали годы алкоголя и выживания. Когда они втроём — Пит, Китнисс и он — собрались в его захламлённой гостиной, он просто пожал плечами и налил себе виски, хотя было едва за полдень.

— Что ж, дети, — сказал он, поднимая стакан в подобии тоста, — добро пожаловать обратно в преисподню. Надеюсь, вам понравился краткий отпуск в мире живых.

— Это не смешно, — огрызнулась Китнисс, но в её голосе не было настоящего гнева — только усталость.

— И не должно быть, — согласился Хэймитч, отпивая. — Но если мы не найдём способ смеяться над этим безумием, то просто сойдём с ума. Поверь мне, я пробовал