атмосферу. Они встали, последовав за ним. Кухня действительно впечатляла. Мраморные столешницы, современная техника, огромная духовка. Отец замер на пороге, его глаза расширились.

— Такой духовкой можно было бы... — он не закончил, но Пит понял.

— Если хотите, можете приходить печь здесь, — сказал он. — В любое время. Считайте это расширением пекарни.

Что-то в лице отца смягчилось. Не полное принятие, но начало. Остаток визита прошёл в осторожной беседе — о доме, о быте, о призовых, о том, как будет организована жизнь теперь. Они не говорили об Играх. Не говорили о том, что Пит сделал на арене. Словно молчаливо договорились, что эта тема слишком сложна для первого вечера.

Когда они уходили, отец задержался на пороге.

— Нам нужно время, — сказал он тихо, глядя Питу в глаза. — Понять всё это. Понять тебя. Но ты всё ещё мой сын. Это не изменится.

Пит кивнул, чувствуя, как что-то сжимается в груди.

— Я знаю, пап.

Дверь закрылась, и Пит остался один в огромном, пустом доме. Он прошёл обратно в гостиную, сел в кресло, глядя на буханку хлеба, оставленную на столе. Через некоторое время, закончив с гигиеническими процедурами, лёг на кровать, не раздеваясь. Просто лежал и слушал.

Тишина. Пит открыл глаза, встал, и подошёл к окну. Снаружи темнота, только лунный свет. Лес неподвижен, ветра нет. Он различил движение. Слева, у края опушки. Тень, быстрая, низкая. Замерла. Потом сместилась вправо, исчезла за деревьями.

Пит смотрел ещё десять минут. Тень не вернулась. Но он знал, что она там.

***

С каждым днём расстояние сокращалось — медленно, незаметно, но неуклонно.

Отец начал приходить по утрам, и они вместе пекли хлеб на новой духовке. Работали молча, руки двигались в знакомом ритме — замешивали, формовали, ставили в печь. Это было общение без слов, терапия через привычное действие.

Райан появлялся по вечерам, приносил новости из округа, рассказывал о пекарне. Постепенно его напряжённость уходила, заменяясь чем-то более похожим на любопытство.

Грэм был более осторожным, но однажды, когда Пит рисовал эскизы для украшения торта (старая привычка, от которой он не мог отказаться), младший брат подошёл, посмотрел через плечо.

— Красиво, — сказал он просто. — У тебя всегда был талант.

— Спасибо, — ответил Пит, и что-то в тоне Грэма — нормальное, почти обыденное — согрело его изнутри.

Мать оставалась самой сдержанной. Она приходила раз в несколько дней, приносила еду, проверяла, всё ли в порядке. Не задерживалась надолго. Но однажды, уходя, она остановилась у двери.

— То, что ты сделал для этой девочки, — сказала она, не оборачиваясь, — для Китнисс. Защищал её, и вернулся с ней вместе. Это было... правильно. Им было очень тяжело после потери кормильца.

Она ушла, не дожидаясь ответа, но Пит почувствовал, что что-то сдвинулось. Не принятие, но признание. Того, что он был не монстром, а человеком, сделавшим невероятное, невозможное в критической ситуации.

Вечерами, сидя в своём просторном доме, Пит иногда смотрел в окно на соседний особняк, где горел свет в комнате Китнисс. Они были победителями. Но победа не означала исцеления – для нее уж точно. И уж точно не означала, что их оставят в покое. Пит вдруг кристально ясно осознал, что теперь, имея возможность жить в достатке и спокойствии всю оставшуюся жизнь внутри этой новой для него системы, он не сможет так поступить. А значит, нужно думать и наблюдать, выискивая слабые места Капитолия.

Глава 2

Утро бесцеремонно ворвалось в спальню, ударив по глазам резким солнечным светом. Пит зажмурился, пытаясь вспомнить, когда вчерашний кошмар сменился беспокойным сном. В последнее время его преследовали воспоминания из прошлой жизни – непрерывные схватки, погони, убийства. С каждым разом, просыпаясь, он понимал что он все больше соответствует своему прошлому статусу – и прозвищу, которое уважали, помнили, и опасались.

Внизу жизнь уже кипела, причем в самом буквальном, мучном смысле. Отец на кухне воевал с огромным комом теста — привычное зрелище, если бы не золоченая лепнина на стенах новой столовой. Мать, в непривычно дорогом платье, расставляла тарелки с таким видом, будто это не завтрак, а священный ритуал. — Братья ушли в город, — бросил отец, не отрываясь от работы. — Хотят найти что-то свое, не всё же нам на призовые жить.

Завтрак прошел под аккомпанемент звяканья вилок и натянутого молчания. После еды отец предложил «осмотреться». Пит кивнул. Ему и самому хотелось понять, во что превратилась их жизнь.

Деревня Победителей при дневном свете выглядела как декорация к очень дорогому и очень скучному спектаклю. Белые стены, черные крыши, идеально подстриженные газоны. Трава здесь, казалось, росла по линейке, а дома отличались друг только номерами на дверях, словно Капитолий боялся, что, если добавить хоть одну лишнюю деталь, вся эта иллюзия благополучия рухнет.

Проходя мимо дома Китнисс, Пит замер. Из открытого окна долетел ее смех — редкий, как снег в июле. Она о чем-то спорила с Прим.

— Слушай, Пит, — отец увлеченно рассказывал о новом оборудовании для пекарни, — те печи, что мы присмотрели... они из нержавеющей стали, с цифровым контролем...

Пит кивал, но в голове работал другой счетчик. Высота забора — два с половиной метра. Прутья через каждые десять сантиметров. Замок электронный — карта или удаленный доступ. Лес за оградой — идеальная позиция для снайпера. Плотный подлесок, старые дубы...

— ...ты меня вообще не слушаешь, да? — вздохнул отец.

— Извини. Задумался о том, как... как всё изменилось.

Отец посмотрел на него долгим, понимающим взглядом. В этом взгляде было слишком много жалости.

— Тебе нужно время, сынок. Всем нам нужно.

***

Вернувшись, Пит остался на веранде. Он сел на качели, и те отозвались пронзительным, ржавым скрипом, который в этой стерильной тишине прозвучал как выстрел.

Китнисс появилась внезапно. Она спустилась со своего крыльца и подошла к нему, остановившись у ступенек. На ней была старая куртка отца — единственная вещь, которая не выглядела здесь чужеродной.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Она села рядом. Качели снова скрипнули, протестуя против лишнего веса.

— Здесь как-то... неправильно, — Китнисс обвела взглядом пустую улицу.

— Слишком чисто. Слишком тихо. Будто мы в музее.

— Или на витрине, — добавил Пит.

Она посмотрела на него своими невозможными серыми глазами. В них не было покоя, только настороженность дикого зверя, попавшего в клетку.

— Ты ведешь себя