— Обещаю.

Когда она ушла, Пит поднялся в свою комнату и открыл блокнот на новой странице: «Система не прощает. Она либо доминирует, либо ломается. Сноу — это и есть система». Ниже он добавил: «Чтобы выжить, нужно сделать систему неисправной».

Он лег на кровать, глядя в потолок. В голове уже выстраивались цепочки событий, риски и мертвые зоны. Прилив со стороны Капитолия уже начался, медленный и неизбежный, и он будет лишь набирать обороты. Можно было попытаться построить плотину, но Пит знал: плотины рано или поздно рушатся. Значит, нужно было стать тем, кто направит эту воду обратно на тех, кто открыл шлюзы.

***

Тур начался с одуряющего запаха лилий и фальши. Капитолийский поезд летел на юг, и внутри него всё было пропитано роскошью, которая казалась Питу почти оскорбительной. Эффи порхала по вагону, восторженно щебеча о графиках и цветовой гамме их нарядов.

— Пит, дорогой, ты должен улыбаться чуть мягче! — наставляла она, поправляя его шелковый галстук. — Дистрикты очень чувствительны. Мы должны показать им, что вы — живое доказательство того, что система работает!

Пит улыбался — той самой улыбкой, которую он отточил перед зеркалом. Мягкой, немного смущённой, абсолютно безобидной.

— Конечно, Эффи. Я буду само очарование.

Но как только она отвернулась, его взгляд снова стал стальным. Лишь Хэймитч, сидевший в углу с неизменным стаканом, поймал этот момент. Он не сказал ни слова, но в его прищуре читалось: «Я вижу тебя, парень».

***

Одиннадцатый встретил их жарой и немым, вибрирующим гневом. Когда двери поезда открылись, Пит первым делом почувствовал запах — не полей, но раскалённого металла и страха.

Их вывели на трибуну перед огромной площадью. Миротворцы стояли плотной стеной, их белые шлемы блестели на солнце, как зубы хищника. Пит сканировал толпу. Тысячи людей в пыльной одежде, с мозолистыми руками и глазами, в которых плескалось не обожание, а тихая, глубинная ненависть.

Китнисс рядом с ним дрожала. Её рука в его ладони была холодной, несмотря на зной. Она должна была прочитать текст по карточке, но Пит чувствовал — она на грани. Смерть Руты всё ещё была для неё открытой раной.

Когда пришла его очередь, Пит вышел вперёд, проигнорировав бумажку. Его голос, усиленный динамиками, разнёсся над площадью, как удар колокола.

— Мы не можем вернуть тех, кого вы потеряли. Но мы можем помнить. Дистрикт Одиннадцать дал нам Руту. Она была душой этих Игр. И в знак нашей благодарности... мы будем отдавать часть нашего выигрыша семьям Руты и Цепа. Каждый год. До конца наших дней.

Толпа замерла. Это было нарушение всех протоколов. А потом старик в первом ряду свистнул. Тот самый мотив из четырёх нот. И тысячи людей прижали три пальца к губам.

Пит почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была присяга. Через минуту старика уволокли. Раздался выстрел.

В поезде Китнисс билась в истерике, а Хэймитч просто пил. Пит же сидел в кресле, глядя в темноту за окном. «Плотность охраны в 11-м критическая, — отмечал он про себя. — Снабжение продовольствием идет через один узловой терминал. Если его заблокировать, Капитолий начнет голодать через неделю. Но люди там уже готовы умирать. Им нужен только лидер».

Дистрикт 10 пах навозом, солью и кровью. Здесь выращивали скот для столицы. Пит смотрел на местных — крепких ребят, которые привыкли забивать животных. В их глазах была тупая, животная покорность, за которой скрывалась ярость бойцового пса.

В 9-м дистрикте, краю бескрайних зерновых полей, Пит заметил нечто иное. Огромные элеваторы были превращены в крепости. Каждый шаг местных жителей, работающих здесь сопровождался лязгом затворов.

— Они боятся, — шепнул он Китнисс, когда они шли по живому коридору из штыков. — Смотри на их руки. У рабочих на пальцах следы от затяжек мешков, но в карманах они сжимают камни.

Восьмой был похож на огромную, задымленную свалку. Фабричные трубы выплевывали серый дым, окрашивая небо в цвет грязи. Здесь шили одежду для всего Панема — от роскошных платьев Капитолия до белых мундиров миротворцев.

Пит видел лица женщин у станков. Исхудавшие, с воспаленными глазами. На площади перед трибуной он заметил группу молодых людей, которые переглядывались слишком осознанно.

— Здесь искрит, — сказал Пит Хэймитчу тем же вечером. — В Восьмом производство идет круглосуточно, но на складах пусто. Они копят ресурс. Или саботируют поставки.

Хэймитч только хмыкнул, глядя на Пита с нарастающим беспокойством.

Дистрикт 7, край лесорубов, встретил их запахом хвои и свежих опилок. Люди здесь были выше и шире в плечах, чем в Двенадцатом. Мужчины и женщины с огромными топорами за поясом смотрели на победителей с вызовом. Пит наблюдал за демонстрацией мастерства лесорубов. «Топоры, — отметил он про себя. — Идеальное холодное оружие в умелых руках. И они знают леса лучше, чем любой миротворец. Если начнется партизанская война, Дистрикт 7 станет непроходимым бастионом».

Именно здесь Пит впервые почувствовал, что за ними следят не только камеры. В тени складов он увидел молодую женщину с темными волосами и раздраженным взглядом — Джоанну Мейсон, победившую на Играх несколько лет назад. Она не подошла к ним, но её присутствие ощущалось как натянутая тетива. Она знала, что этот тур — фикция. И она знала, что Пит знает.

В Шестом — транспортном узле Панема — Пит увидел вены страны. Огромные депо, бесконечные составы, поезда на магнитных подушках. — Если остановить движение здесь, Панем замрет, — рассуждал Пит, пока Эффи восхищалась скоростью лифтов. Он заметил странную деталь: многие рабочие в 6-м выглядели отрешенными. Морфлингисты. Капитолий подсаживал на наркотик тех, кто контролировал логистику, чтобы они не могли организоваться. «Химический контроль, — записал Пит в своей памяти. — Самый эффективный способ подавления интеллекта».

Пятый дистрикт был стерильным и холодным. Огромные дамбы, солнечные фермы, атомные станции. Здесь рождался свет, который горел в окнах Капитолия. Миротворцев здесь было больше, чем рабочих.

— Энергия — это ахиллесова пята Сноу, — размышлял Пит во время банкета. — Один точный удар по главной подстанции Пятого — и Капитолий погрузится во тьму. А во тьме люди ведут себя совсем иначе.

Дистрикт 4 был другим. Здесь пахло солью, рыбой и дорогими духами. На приёме к ним подошёл Финник Одэйр, еще один победитель прошлых Игр. Он выглядел как ожившая статуя: бронзовая кожа, небрежно расстёгнутая рубашка и трезубец, который он держал так, будто это была трость джентльмена.

— Пит Мелларк,