Особо впечатлительные доходят до самых мрачных мыслей. Что бы ты ни делал, неизбежно причиняешь Богу страдания. Он страдает просто от того, что ты живешь. Так не лучше ли умереть, чтобы это прекратилось? И даже если до такого не доходить – жизнь под постоянным гнетом чудовищной вины сама по себе способна сломать и человека, и веру в нем.

Но слова апостола Павла развеивают этот морок:

«Таков и должен быть у нас Первосвященник: святой, непричастный злу, непорочный, отделенный от грешников и превознесенный выше небес, Который не имеет нужды ежедневно, как те первосвященники, приносить жертвы сперва за свои грехи, потом за грехи народа, ибо Он совершил это однажды, принеся в жертву Себя Самого».

(Евр. 7:26–27)

Жертва Христова не приносится опять и опять: она принесена однажды – за всю вечность. Только один раз Иисус предал Себя на распятие за все наши грехи, прошлые, настоящие и будущие – и этого довольно. То, что мы продолжаем грешить, и это неизбежно – «если говорим, что не имеем греха, обманываем себя, и истины нет в нас» (1 Ин. 1:8), – не приносит Ему дополнительной боли.

И не «из-за нас» Он пошел на крест, а РАДИ нас. Ни мы со своими грехами, ни кто-то еще не ВЫНУЖДАЛ Его жертвовать Собой. Он Сам пожелал дать нам спасение и свободу. А другого пути освободить нас не было – и вот Он принял решение, пришел и исполнил.

Господь отдал жизнь, чтобы освободить нас, а не вогнать в неизбывный долг. Всю цену нашего спасения Он сознательно выплачивает Сам – и ничего с нас не взыскивает.

Он взял ответственность на Себя не для того, чтобы переложить ее на наши плечи. Его ранами мы исцеляемся, а не истязаемся. Христос приносит Себя в жертву сознательно и добровольно, по Своему свободному выбору, прекрасно понимая, что ответственность за это решение не потянет ни один из живущих, ни вся вселенная.

Если Он захочет сказать с упреком, указывая на Свои раны: «Смотрите, что сделал Я для вас – и что вы со Мной сделали!» – не останется во вселенной ни радости, ни любви, одна лишь страшная, неискупимая вина. Смолкнет все, кроме стона и плача; мир померкнет от ужаса и ненависти к себе.

Поэтому Он говорит совсем другое:

«И если кто услышит Мои слова и не поверит, Я не сужу его, ибо Я пришел не судить мир, но спасти мир».

(Ин. 12:47)

Господь не судит тех, кто не питает к Нему благодарности. И не пытается ее навязать, вдалбливая чувство вины. Лишь ждет, когда Его любовь коснется сердца и человек отзовется Ему доверием, благодарностью и любовью.

Свидетельство этому – евангельская история исцеления десяти прокаженных. Поблагодарить за исцеление вернулся лишь один. «Не десять ли очистились? где же девять?» – спрашивает Иисус (Лк. 17:17), но этим вопросом и ограничивается. Он не осуждает тех, кто не вернулся к Нему, не лишает их исцеления в отместку за неблагодарность. Но те, кто ушел здоровым без слов признательности, сами себя лишили многого. «Встань, иди; вера твоя спасла тебя», – сказал Иисус (Лк. 17:19) вернувшемуся и упавшему к Его ногам самарянину; а те, кто просто ушел, не услышали Его слов, врачующих не только тело, но и душу.

Вместо Христа или вместе с Христом?

«В эти последние времена у всех христиан должна быть усиленная молитва к Божией Матери – Заступнице рода христианского. Ей ныне поручен грешный, погибающий мир. На Нее одна наша надежда. Пред иконой Пресвятой Богородицы усердно помолитесь и пролейте слезы. Она утешит вас, Она покроет вас от злых людей, Она ни за что не покинет вас в трудную минуту».

Подобные тексты – а их бесчисленное множество – вызывают странное чувство. Вроде бы все очень благочестиво, но… «На Нее одна наша надежда» – а на Христа, выходит, мы больше не надеемся? «Она утешит, Она покроет, Она ни за что не покинет» – а Господь покинет? Или уже покинул, отдав грешный и погибающий мир в нежные, добрые, но все же не Свои руки?

Откуда эта странная мысль? Нет, Христос не отступил от мира: Он по-прежнему слышит всякую молитву, видит всякую, даже непролитую слезу. И единственный наш Спаситель – Он Сам, более никто.

Почему же Ту, которая ВМЕСТЕ с Ним, наша проповедь пытается поставить ВМЕСТО Него? Почему Та, кто безусловно и беззаветно молится за нас Своему Сыну, вместе с нами полагаясь и уповая на Его любовь и милость, становится вдруг самостоятельным источником и милости, и любви?

Можно понять, почему мы видим в Божьей Матери воплощение заступничества. Нет, это не только отголосок византийских порядков, требовавших искать себе ходатаев перед императором. За этим представлением стоит глубокая и верная мысль.

Чем более ты Христов, чем ближе к Нему, тем больше разделяешь Его желание о спасении всех. Ты буквально соединяешься с Ним в этом желании – и чем глубже познаешь Бога, тем больше хочешь, чтобы никто не был лишен этого познания, ибо оно и есть жизнь.

А спасти может только Он; поэтому, где Он спасает – там мы просим: «Помилуй!» Мария – это действительно предельная мольба, воплощенная мольба о спасении всех нас. Кто ближе к Нему, чем Она? Кто лучше, кто глубже понимает Его желание спасти и соединить с Собою? Кто, как не Она, может во всей полноте разделить со спасенным радость о спасении?

Чем ближе любовь к Христу, своему Источнику, тем она сильнее. И любовь Богородицы ко всем нам истекает из этого Источника. Не сама по себе любит нас Богоматерь, а через Своего Сына – и именно потому любит так сильно, что так невозможно близка к Нему.

Не Она у Креста усыновляет Ему людей, а Он – Ей.

Молитва Богоматери к Сыну прекрасна тем, что это диалог самой прекрасной, самой чистой любви, Божественной и человеческой, исполненный милости и жизни – диалог, в котором звучат наши имена.

Но все-таки спасти нас – в первую очередь Его желание. И кощунственная дикость начинается там, где Богоматерь, как воплощенная мольба, внезапно противопоставляется Христу – воплощенному равнодушию.

Оказывается вдруг, что сами мы, в нашей боли, грехах и ранах, не нужны нашему Спасителю. Он четко делит людей на тех, кто стоит Его милости и внимания, и кто не стоит. И, если бы не мольбы Богородицы и других святых, не снизошел бы даже бросить взгляд в сторону «постылых».

Вот как выражает эту мысль – увы, очень распространенную мысль – один известный священник в проповеди на воскрешение сына наинской вдовы:

«Одна у