— Всё что угодно, Александр, — Корвин махнул рукой. — После того, что ты там показал — всё что угодно в моих силах.

— Хорошо, я…

Я не успел договорить, к нам подошёл Гордеев.

Он без лишних слов взял меня за запястье. Его дар — холодный, методичный, как щуп — тут же запустился под кожу, сканируя ткани, каналы, ауру.

— Алексей Викторович, меня уже проверили, — попытался я вырвать руку.

— Ничего страшного. Убежусь лично.

Он продержал меня так с полминуты, потом отпустил, удовлетворённо кивнув.

— Всё в порядке. Состояние стабильно.

— Раз всё хорошо… — я сделал шаг вперёд, — могу я сбегать до своей комнаты? Буквально на полчаса. Туда и обратно.

Гордеев медленно, как будто с сожалением, покачал головой.

— Никуда вы не пойдёте, молодой человек. Выход из карманного измерения — это не простая прогулка. Это стресс для всех систем организма. Неврологический шлейф, диссонанс реальностей. Симптомы могут проявиться позже, когда вы останетесь один. Поэтому — наблюдательная палата. Стандартный протокол.

— Если я почувствую себя хуже, я сразу вернусь, — заверил Гордеева я.

Целитель поднял на меня глаза. В них не было злобы. Была холодная, железобетонная уверенность в собственной правоте.

— Это не прихоть. Это практика и опыт написанные кровью тех, кто их игнорировал. Максимум, что я могу сделать, — отпустить вас на рассвете, после контрольной проверки состояния.

— К тому же, — вставил Корвин, — вот-вот придут репортёры из «Имперского Вестника». Хотят взять интервью у победителей. Лучше встречать их здесь, в официальной обстановке.

Я встретился с ним взглядом. Внутри всё кричало. Но спорить дальше означало привлекать к себе ещё больше внимания, выглядеть не уставшим героем, а нервным, неадекватным параноиком. Мелькнула мысль вырваться из госпиталя. Не станут же они удерживать меня силой?

Хотя в таком случае до блока мне спокойно не дойти, и в одиночестве не остаться. В итоге я сдался — кивнул, позволил проводить себя в боковую палату.

Палата на три койки. Кроме моей, там был размещён Бойе и Шереметьев.

Не прошло и пяти минут, как к нам ввалилась оставшаяся компания. Густаф с грохотом отодвинул единственный деревянный стул и уселся, сложив руки на груди. Семён пристроился в дверном проёме, прислонившись к косяку. Соловец, не церемонясь, плюхнулся на край моей койки, едва не придавив ноги. Вероника, оглядев скудную обстановку, бесцеремонно устроилась на подоконнике, поджав под себя ноги, её юбка задралась на опасную высоту. Взгляды парней периодически соскальзывали на её длинные ноги.

Тишина продержалась ровно три секунды. Потом взорвалась.

Все говорили разом, перебивая друг друга, делясь впечатлениями, обрывками увиденного. Кто как бился, кто куда пошёл, как мы «блестяще справились»

— Слушай, Ганс, — я перебил общий гам, глядя на Бойе. — А ты как погиб? Я тебя в лабиринте так и не увидел.

— А я туда и не попал, — барон пожал здоровым плечом. — Похоже, поворот пропустил. Плутал, пока не нарвался на Дашкова.

— Понял. А вы? — я повернулся к Валевской и Шереметьеву. — Как умудрились от меня улизнуть? Почему не ждали?

— Мы выпали с того спуска… — начала Вероника.

— Дальше шагнули в лабиринт, думали тебя дождаться у входа, — подхватил Шереметьев.

— А потом стены сместились, — закончил я за них.

— Да, — кивнула Валевская, поёжившись. — Потом началось это мерзкое эхо… Встретили орду скелетов. Как-то так вышло, что разделились.

— В итоге я почти добрался до центра, — хрипло сказал Шереметьев, — и нарвался на людей Мальцевой. Их было больше. Шансов не было.

— А я вышла в центр через и как раз увидела, что Дашков берёт посох, — добавила Вероника.

— Так что случилось с посохом в конце? — встрял Соловец. — Почему он вдруг начал выпускать только… свиней?

— Я смог убедить его помочь, — пожал плечами я.

— Убедить кого? Жезл? — Соловец округлил глаза.

— Да, — кивнул я. — Именно так.

В палате повисло изумлённое молчание. Потом обсуждение покатилось с новой силой — уже об артефактах, легендах, возможностях. Через полчаса Соловец, зевнув, заявил, что хочет поваляться в своей койке, а Густаф с Семёном, переглянувшись, потянулись за ним.

Когда дверь закрылась, в палате стало тише. Вероника бесшумно соскользнула с подоконника и подошла ко мне. Наклонилась близко, её шёпот коснулся уха.

— Я слышала твой разговор с Гордеевым, — прошептала она. — Тебе очень нужно в общагу?

Я медленно кивнул, не отводя взгляда.

— Да.

— Не знаю зачем тебе это, но мы можем помочь, — она оглянулась на Бойе и Шереметьева. Оба смотрели на нас, понимающе и серьёзно.

— И как? — спросил я, не веря в удачу, но цепляясь за любую возможность.

Вероника выпрямилась, её глаза блеснули озорным, рискованным огоньком.

План Валевской был прост: позже, когда суета уляжется, она притворится, что ей плохо. Бойе и Шереметьев поднимут шум. Хаос, беготня целителей — и я, пользуясь моментом, выскользну из лазарета. Рискованный, почти детский, но единственный шанс вырваться из этой клетки под благовидным предлогом. Я бы сбежал прямо сейчас, но… рано. Слишком много людей. К тому же эти репортёры, которые должны прибыть с минуты на минуту. Я сжал челюсти до хруста.

Придётся ждать.

Ждать пришлось недолго. Ещё до ужина в палату, сопровождаемый Корвином, вошёл репортёр «Имперского Вестника». Мужчина лет сорока, в безупречном сюртуке из тёмного драпа. На лице — доброжелательная, протокольная улыбка. Но глаза за стёклами очков были иными: холодными, проницательными, сканирующими пространство вокруг.

— Поздравляю с победой в первом туре. Меня зовут Арсений Лужин. С вашего разрешения, несколько вопросов к команде-победительнице.

Следом за ним в палату вошёл оператор, с записывающим кристаллом в руках.

Под незримым, но ощутимым давлением объектива, характеры каждого члена команды обнажились словно под скальпелем.

Шереметьев сидел на койке, положив руку на подушку, словно это был подлокотник фамильного кресла. Маска холодной, выверенной сдержанности. Ответы — чётки, сухи, без лишнего звука. «Тактика была очевидной». «Каждый выполнял свою роль». Ни эмоций, ни подробностей.

Барон Бойе был его полной противоположностью. Он оживился, жестикулировал здоровой рукой, вставлял умные слова, блистал эрудицией, живописно описывал свой вклад в победу.

Соловец, прислонившись к стене, больше молчал. Если вопрос доставался ему, он отрубал фразу, как топором: «Нормально. Бегали, дрались. Они проиграли — мы выиграли. Всё просто». На вопрос о слаженности лишь хмыкнул: «Слаженность? Да мы друг другом до этой движухи особо не общались. Просто не мешали друг другу подыхать — вот и вся слаженность».

Бойе, который минутой ранее рассказывал о том как в течение месяца до проведения соревнований, под его личным руководством проводилось слаживание команды, покраснел и бросил на Соловца уничижительный взгляд.

Густаф и Семён отмалчивались. Густаф, лишь мрачно кивал, на