по сегодняшней попытке вас отравить, Георгий Константинович, Абвер или СД в «арест» уже не верят, но все еще не отказались от идеи вашего устранения.

— Возможно, — кивнул я. — Если сегодняшнее покушение дело рук немцев. А если — «своих»?

— Это хуже, — задумчиво пробормотал Грибник. — Здесь нужны экстраординарные меры… А что если?..

— Устроить мои торжественные похороны? — догадался я, куда он клонит.

— Было бы неплохо, — согласился начальник ООО, — но слишком сложно в плане прикрытия. Может быть, имитация психического заболевания?

Я отклонился на кушетке, все еще чувствуя слабость в мышцах, но разум работал с кристальной ясностью.

— Безумие — это тупик, — сказал я. — Враги, кем бы они ни были, не поверят. А если и поверят, то вряд ли они просто вычеркнут меня из списка угроз. Нужно, чтобы они считали меня опасным, но ограниченным в возможностях. Чтобы агентура врага и враги внутренние немного успокоились бы, но оставались в напряжении.

Майор нахмурился:

— Что именно вы предлагаете?

— Представить дело так, что отравление имело серьезные последствия, но не психические, а физические. — Я поднял руку, заметно дав ей дрогнуть. — Частичный паралич нервной системы, или что будет выглядеть убедительнее, проблемы с сердцем. Неизлечимая стенокардия, усугубленная ядом. Генерал армии, который не может пробежать и ста метров, не может подняться на третий этаж без одышки, но остающийся в своем уме и по-прежнему опасен. Он больше не может лично объезжать войска, проводить многочасовые учения в поле, вести за собой в атаку. Он прикован к кабинету, к телефону, к картам. Он половина себя прежнего. Стратег, но не тактик. Мозг, но не кулак.

В глазах Грибника появилось понимание.

— Интересная идея, — сказал он. — Это заставит их пересмотреть свои оценки вашей эффективности, но не отбросить их. Они будут считать, что вы управляете округом из кресла, через начштаба Ватутина и других командиров. Вражеская агентура, чья бы она ни была, получит команду не торопиться, ведь непосредственная угроза в лице прежнего Жукова миновала. Там начнут гадать, насколько вы эффективны в таком состоянии? Не ослабит ли это КОВО? Не стоит ли им, наоборот, ускорить осуществление своих планов, пока вы не восстановились или пока Наркомат не прислал вам полноценную замену? Это вызовет разброд в их рядах.

— Именно, — кивнул я. — И это даст нам время. Я буду работать, но делать это буду в основном в своем кабинете, под «строгим присмотром врача». Начните немедленно. Официальное медицинское заключение о тяжелом состоянии здоровья после покушения. А потом мы организуем мое появление на совещании. Там я буду бледным, с палочкой, экономящим силы. Нужно создать утечку о том, что врачи запретили мне любые поездки и нагрузки. Что я руковожу только самыми важными, стратегическими вопросами. Всю текучку, все перемещения, все контакты с войсками взял на себя Ватутин.

* * *

Через пару дней я появился на коротком совещании в штабе. Вошел, опираясь на палку, двигался медленно, лицо было нездорово бледным, в чем помог грим. Говорил я нарочито тихо, с паузами, часто прикладывал руку к груди.

Я видел, как замирают командиры, глядя на меня с плохо скрываемым сочувствием. Сироткин, которого я взял себе в адъютанты, суетливо пододвинул мне кресло. Ватутин, введенный в курс дела, взял на себя ведение совещания.

Он лишь изредка тихо что-то уточнял у меня. Мне, как сердечнику в прошлой жизни, не трудно было сыграть инвалида. Через час после совещания по штабу уже ползли шепотки, дескать, командующего едва не угробили, сволочи, еле ходит.

Официальное заключение врачебной комиссии, за подписью нескольких авторитетных профессоров, гласило: «Токсическая миокардиодистрофия, тяжелая форма. Полный запрет на физические нагрузки, стрессы, длительную работу. Рекомендовано санаторно-курортное лечение с ограничением служебной деятельности».

После обследования и показушного совещания, я вернулся в тот же загородный пансионат НКВД, снова превратив его в свой штаб. Сюда привозили карты, сводки, чертежи «Фундамента». Я работал по 12 часов в сутки, но делал это один, «оставаясь в полном покое».

Все приказы и директивы шли через начальника штаба, как будто от его имени, но с моими визами. Для внешнего мира Ватутин был действующим командующим КОВО, а я его тяжело больным, но уважаемым консультантом.

Через Грибника мы «подбросили» информацию человеку, который как нам было известно, переправит ее в Абвер, мол, Жуков подавлен, смирился с ролью кабинетного стратега, но его анализ по-прежнему точен, а воля не сломлена.

Как мы и предполагали, реакция была двойственной. Радиоперехват выявил две линии в сообщениях из Берлина. Первая, видимо, исходила от аналитиков Абвера. Я не без удовольствия прочел расшифровку:

«Физическая нейтрализация достигнута. Оперативная активность объекта снижена до минимума. Прямая угроза купирована».

Вторая, более тревожная, стала плодом раздумий, надо думать, штабных голов вермахта:

«Потеря для русской армии военачальника уровня Жукова для нас лишь тактический выигрыш, но его стратегический ум по-прежнему в игре. Необходимо ускорить подготовку, пока русские не оправились от потери и не нашли полноценную замену».

Вражеский агент в штабе, за которым уже велось наблюдение, резко снизил активность. Зато активизировались другие попытки получить информацию о реальном состоянии дел в округе, о том, кто фактически принимает решения. Это и была наша цель.

Мы подготовили для них «лакомый кусок». Через подставного «недовольного интенданта Зайцева», то есть агента Грибника, была слита информация о якобы «стратегических разногласиях» двух военачальников.

А точнее, между мною, якобы сторонником жесткой обороны на старой границе, и Ватутиным, как будто бы сторонником рискованных контрударов в районе новой. Легенда гласила, что это противоречие парализует штаб, создает неразбериху в планировании.

Расчет был прост. Противник, стремясь усугубить этот «раскол» и окончательно дезорганизовать управление КОВО, попытается выйти на контакт с кем-нибудь из нас. И, наверняка, выберет для этого, «ослабленного и изолированного» Жукова.

Ловушка была готова. Я, «тяжело больной стратег», сидел в своем кабинете, напоминавшем палату, ожидая, когда через моего «недовольного интенданта» ко мне попробуют выйти с предложением, от которого я «не смогу отказаться».

* * *

Однако то, что произошло дальше, показало, что противник способен на куда более сложные многоходовки, чем мы предполагали. Дверь открыл не Зайцев. Вошел сам Грибник, хотя я совсем не ждал его появления.

— Георгий Константинович. Контакт состоялся. Вам поступило предложение, я бы сказал, нестандартное.

— Любопытно.

— Вас хочет осмотреть немецкий врач-антифашист товарищ Вольф.

— И что это за товарищ Вольф? — спросил я.

— Зайцев видел этого «немецкого антифашиста доктора Вольфа», и уверяет, что внешне тот очень напоминает бывшего резидента Абвера Эрлиха фон Вирхова.

Та-ак… Бывший резидент, чью шпионскую сеть мы разгромили. Человек, который должен был меня ненавидеть. Видимо тот,