образцовом порядке, хотя изображения на них не укладывались в сознании человека, воспитанного в представлении о небесной гармонии.

Груды тел у древней городской стены, застывшие в гримасе ужаса лица, солдаты в японской форме, но творящее то, что не имело ничего общего с кодексом «бусидо». Они убивали не вражеских солдат, а безоружных мирных жителей.

Юсио Танака, под личиной сотрудника Кэмпэйтай, извлек эти снимки из сейфа одного из штабов экспедиционных сил в Китае, куда был допущен для «проверки лояльности персонала». Разумеется, оригиналы остались на месте.

Переснять их удалось с помощью браслета с крошечным фотообъективом и микропленкой, изготовленного одним из молодых инженеров, влившимся в растущие ряды «Красной Хризантемы».

А потом снимки были проявлены, долгими ночами, в фотолаборатории, оборудованной в чулане квартиры фотографа, такого же молчаливого участника их мирного заговора. Проявитель, закрепитель, вода для промывки, сделали правду безжалостно зримой

«Красная Хризантема», созданная Танакой и его дядей генерал-майором Катаямой после Халхин-Гола, перестала быть философским кружком. Кроме профессора Итиро Като, нескольких студентов и молодых специалистов, в нее теперь входили и военные.

С «Акаи Кику» сотрудничали интендант, чиновник военного министерства, два ротных командира в запасе, в любой момент готовые применить свои навыки, связи и боевой опыт во благо новой, мирной Японии. И фотографии Нанкинской рези лишь укрепили их решимость.

Отпечатки, сделанные в нескольких экземплярах, были упакованы в толстые конверты из плотной бумаги. На них не было обратного адреса, только короткие, отпечатанные на пишущей машинке фразы на чистейшем литературном японском:

«Это ли лицо нашей славы?», «Императору должно знать это», «Во имя истинной Японии, остановите безумие».

Танака понимал, что каждый конверт, отправленный в редакцию «Асахи» или «Майнити», в дом либерального депутата или прямо в канцелярию премьер-министра, станет в случае провала его смертным приговором.

Кэмпэйтай, в котором он служил, не знал пощады к предателям, но Танака уже не считал себя таковым. Он считал себя врачом, пытающимся выжечь раковую опухоль лжи, выросшую на теле нации Страны Восходящего Солнца.

На следующее утро он, безупречный служака «капитан Ватанабэ», вышел из дома и совершил долгую, бесцельную на первый взгляд поездку по Токио. Конверты один за другим исчезали в разных почтовых ящиках в отдаленных районах.

Последний, самый важный, с пометкой «Лично. Совершенно секретно», был передан через доверенного курьера, а именно, старого слугу семьи Катаяма, для передачи в свиту принца Коноэ.

Через три дня по Токио поползли слухи, тревожные как подземные толчки. В редакциях ведущих газет царила паника. Там понимали, что публиковать такое, означает, навлечь гнев контрразведки.

Не публиковать, зная об этом, значит, потерять часть подписчиков. В кабинетах политиков шепотом велись тайные дискуссии. Желтые лица их участников были пепельно-серыми от ужаса за свои шкуры.

На Императорской площади несколько студентов устроили молчаливую акцию, развернув самодельные плакаты с одним иероглифом: «Стыд». Полиция быстро разогнала сборище, но многие прохожие успели заметить манифестацию.

Военное министерство и Кэмпэйтай впали в ярость. Был отдан приказ о немедленном начале расследования высшей степени секретности. Подозрение пало на коммунистов, на китайских шпионов, на американских агентов.

Идея, что это работа своих же, в том числе и офицеров Императорской армии, казалась настолько кощунственной, что ее даже не рассматривали в первые дни. Это дало «Красной Хризантеме» драгоценное время.

В тот же вечер, на тайной встрече в загородном храме, генерал-майор Катаяма, глядя на Танаку, сказал всего одну фразу:

— Теперь пути назад нет. Мы объявили войну войне. Или она уничтожит нас, или мы, показав нации ее отражение в окровавленном зеркале, заставим ее очнуться.

Танака молча кивнул. Его мысли были уже далеко, у границ Монголии, где он впервые увидел не врага, а такого же солдата, и где понял, что настоящий враг это безумие, пожирающее его страну изнутри.

Добытые им фотографии были не просто разведданными для русских, хотя копии уже лежали в сейфе военного атташе СССР, становясь самым весомым аргументом в тайных переговорах.

Это было оружие в другой, духовной битве. Битве за душу Японии, исход которой мог на год, на два, а может и навсегда, отвести ее армии от границ Советского Союза, дав тому драгоценную возможность сконцентрировать всю ярость на одном, западном направлении.

Киев. Штаб КОВО. Конец ноября 1940 года

Рассвет бился в стекло сизыми, морозными крыльями. Я сидел за столом, отложив в сторону папки с донесениями Грибника и сводками по радиоигре. Насколько она была эффективна, пока судить было трудно, но мне и без нее забот хватало.

Передо мной лежал плод месяцев кабинетного труда, бессонных ночей и жестких полевых учений, а именно, предварительный план прикрытия государственной границы войсками Киевского Особого военного округа.

Я водил пальцем по прочерченным жирным карандашом линиям. Вот она, новая граница, с ее недостроенными пока УРами, а вот старая линия обороны. Не совсем та, что на карте Генштаба, но обновленная, фактически заново введенная в строй.

Первый эшелон это армии прикрытия. Им придется принять на себя начальный, сокрушительный удар. Их задача не удержать, а измотать противника. Сковать силы врага. Заставить его развернуться, раскрыть свои карты.

И только тогда отступить. И не куда попало, а на заранее подготовленные рубежи. Раздаться в стороны, подставляя фланги танковых клиньев противника под наш контрудар. Я скользнул пальцем туда, где стояли условные знаки наших механизированных корпусов.

Вот они наши кулаки. 4-й, 8-й, 15-й, 22-й… Теперь их не нужно растаскивать по границе. Их нужно спрятать. Как зверя в засаде. И бросить в бой, когда немцы, увлекшись преследованием наших отступающих армий прикрытия, сами подставят бока.

Здесь, у Дубно. Или здесь, под Луцком. Ударить во фланг, срезать эти наглые стальные стрелы. Превратить их прорыв в котел. Однако план был хрупким, как лед на Днепре в ноябре. Он держался на трех вещах, которых не хватало.

Первое это связь. Без нее все это красивое построение рассыплется в пыль. Второе, понятно, скорость. Наши штабы думают и отдают приказы медленнее, чем немецкие танки едут. Третье, как ни странно, воля.

Воля командиров корпусов и дивизий, вчерашних майоров и полковников, не дрогнуть в первый, самый страшный час и нанести по врагу ответный сокрушительный удар, когда вся обстановка требует отступать.

Я откинулся в кресле, закрыв глаза. Представил лица подчиненных. Командарм Потапов. Упрямый, волевой командир, но упертый. Генерал-майор Рокоссовский. Спокойный, с хитринкой в глазах, освобожденный из-под ареста в том числе и по моему ходатайству.

Уверен, что они смогут сделать все, как надо?.. А смогу ли я сам, за оставшиеся месяцы, выковать из них не просто исполнителей, но