Спуск в изоляцию оказался дольше, чем ожидал. Три уровня вниз по узкой лестнице. С каждым уровнем менялось... всё. Воздух становился плотнее, тяжелее. Свет тусклее, несмотря на то, что лампы горели исправно. А на стенах...

Сначала редкие царапины. Потом их становилось больше. К третьему уровню стены были исполосованы ногтями. Сотни, тысячи царапин. И все они складывались в одно слово:

СМОТРЯТ

Снова и снова. СМОТРЯТ. СМОТРЯТ. СМОТРЯТ.

Но между словами я заметил другое. Точки. Выцарапанные глубже остальных, расположенные спиралью. Одна в центре. Три вокруг неё. Потом пять. Семь. Одиннадцать. Тот же паттерн, что описывал Ваня с лампами. Простые числа, закрученные в спираль.

Остановился, посветил фонариком. Узор повторялся через каждые несколько метров. Словно кто-то — или что-то — оставлял метки. Или это делали пациенты, повинуясь какому-то внутреннему императиву.

— Это... пациенты нацарапали? — спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не знаю, — Толик ускорил шаг. — Оно само появляется. Закрашиваем — через неделю снова. Всегда одно и то же слово.

Последняя дверь. Железная, с глазком и прорезью для еды. Толик достал ключи — старые, массивные, больше похожие на музейные экспонаты.

— Тридцать минут, — повторил. — Я буду ждать здесь. Если что — кричите.

Кивнул. Достал из рюкзака коробку с обезьянкой. Толик увидел игрушку и побледнел.

— Откуда... откуда вы знаете?

— Неважно. Открывайте.

Замок щёлкнул. Дверь открылась с тихим стоном плохо смазанных петель.

Камера два на три метра. Мягкие стены, белый пенопласт или что-то похожее. В углу фигура в смирительной рубашке.

Вошёл. Дверь за спиной закрылась.

И я увидел его.

Ваня. Иван Первомайский — фамилию взял по станции, где родился. Двадцать пять лет, но волосы седые, абсолютно белые. Не седина старости — другая. Точно весь цвет из них высосали. Лицо молодое, но глаза...

Глаза как у тех стариков, что помнят день, когда упали бомбы. Только хуже. Те видели смерть города, конец мира, каким знали его. А этот видел что-то, для чего у нас нет слов.

Он сидел, привалившись к стене, и смотрел в угол. Туда, где сходились стены и потолок. Смотрел так сосредоточенно, будто там было что-то важное.

— Ваня? — позвал тихо. — Меня зовут Крот. Я пришёл поговорить о Войковской.

Дёрнулся. Резко, всем телом, как от удара током. Голова повернулась ко мне — но глаза продолжали смотреть в угол.

— Войковская? — голос хриплый, словно давно не использовался. — Они взяли Войковскую? Как Варшавскую? Как нашу?

— Какую "вашу"?

Теперь он смотрел на меня. И я понял предупреждение Толика. В его глазах было что-то неправильное. Не безумие — это я видел раньше. Что-то другое. Будто он смотрел сквозь меня, видел что-то за мной. Или во мне.

— Первомайскую, — прошептал. — Мой дом. Мою Аньку. Моего сына. Всех.

Сел на пол напротив него. Не слишком близко.

— Расскажи, что случилось. С самого начала.

Ваня молчал. Потом начал раскачиваться — медленно, ритмично. Вперёд-назад, вперёд-назад.

— Обычное утро, — заговорил монотонно, словно рассказывал заученный текст. — Я электрик. Чинил освещение в дальнем туннеле. Лампы барахлили уже неделю. То горят, то нет. Думал — контакт плохой.

Замолчал. Я ждал.

— Но они гасли не просто так. Узором. Спиралью от центра. Одна, потом три вокруг неё, потом пять, потом семь. Понимаешь? Простые числа! Лампы гасли простыми числами!

Голос сорвался. Он закашлялся, сплюнул. В тусклом свете я увидел — слюна с кровью.

— Я побежал на станцию. Думал — авария, короткое замыкание, надо предупредить. Прибежал, а там... там все стоят. Просто стоят и смотрят в одну точку. На стену. На обычную бетонную стену. А на стене — ничего. Но они видят. Что-то видят!

— Что было дальше?

Ваня перестал раскачиваться. Посмотрел мне прямо в глаза, и я чуть не отшатнулся. Зрачки у него были неправильные. Не круглые — вытянутые по вертикали. Как у козы. Или...

— Стена стала прозрачной. Нет, не то слово. Она стала НЕ-стеной. Понимаешь? Она была там, я мог её потрогать, но одновременно её не было. За ней — белые коридоры. Бесконечные. Уходящие во все стороны сразу. И ОНИ.

Я достал обезьянку, поставил на пол между нами. Ваня замер, уставившись на игрушку. Он заговорил другим голосом. Детским, тонким:

— Папа, почему тётя Маша не двигается? Папа, мне страшно...

Кожа на предплечьях стянулась. Это был голос ребёнка. Его сына.

Потом голос изменился, стал женским, певучим:

— В траве сидел кузнечик, в траве сидел кузнечик, совсем как огуречик, зелёненький он был...

Ваня раскачивался в такт песенке. Та самая мелодия, что заедала на магнитофоне на Войковской.

— Анька всегда говорила: если страшно — пой. Она пела про кузнечика, когда НАС ЗАБИРАЛИ. А потом... потом она молчала. Все молчали. Только смотрели.

Браслет ожил с резким треском:

[TM-Δ]: Крот! Его мозг... он хранит их голоса!

[TM-Δ]: Это не безумие, это... это...

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА ЭМПАТИИ]

— Кто такие ОНИ? — спросил, стараясь говорить спокойно. — Опиши их.

Ваня заговорил своим голосом:

— Не люди. Не монстры. Геометрия с разумом. Углы, которые смотрят. Линии, которые думают. Они древние. Старше камня. Старше темноты. Были здесь, когда предки предков наших предков ещё плавали в первичном бульоне.

Он закрыл глаза, продолжая раскачиваться:

— Они изучают. Наблюдают. Мы для них — загадка. Вид на грани вымирания, который отказывается сдаваться. Интересные. Как редкие бабочки.

— Что они сделали с людьми?

— Забрали. Но не съели, не убили. СОХРАНИЛИ. В месте между. Террариум, понимаешь? — он открыл глаза, и теперь в них было что-то похожее на радость. Больную, искажённую радость. — Они дали им всё! Еду, воду, тепло, безопасность. Идеальные условия. Только...

— Только что?

— Только люди не знают, что они в банке. Думают, всё по-прежнему. Живут, работают, ругаются, любят. А за стенами их мира — белые коридоры и глаза. Тысячи глаз, изучающих каждое движение.

Браслет активировался:

[TM-Δ]: Сканирую... правда... всё правда...

[TM-Δ]: Четырёхмерные проекции в трёхмерном восприятии...

[TM-Δ]: Они существа из пространства с другой метрикой...

[TM-Δ]: Как сварить идеальные пельмени возьмите...

[СБОЙ]

— Как ты выбрался?

Ваня засмеялся. Звук был как скрежет ржавого металла по стеклу.

— Я не выбрался. Они меня ВЕРНУЛИ. Как бракованный экземпляр. Сломанная игрушка неинтересна.

Перестал смеяться так же резко, как начал.

— Знаешь, почему вернули? Я ПЕРЕСТАЛ БОЯТЬСЯ. А им нужен страх. Надежда. Любовь. Ненависть. Все