Глеб добежал до поворота. Свернул. Его крик оборвался на полуслове, будто кто-то выключил звук.

Я остался один.

И тут услышал. Позади. Шаги. Мои собственные шаги, отстающие на несколько секунд. Будто эхо решило жить своей жизнью.

Не оборачиваясь, пошёл вперёд. Шаги следовали за мной, всегда на одном расстоянии. Иногда казалось, что их больше, чем одна пара. Иногда — что они звучат не сзади, а сверху. Или снизу.

[TM-Δ]: Крот... я теряю связь с реальностью

[TM-Δ]: Здесь слишком много углов

[TM-Δ]: Углов которых не должно быть

[TM-Δ]: Беги пока можешь

[ОТКЛЮЧЕНИЕ]

Но я не побежал. Потому что впереди увидел свет. Другой свет. Ровный, белый, идущий откуда-то снизу.

Туннель кончился провалом. Огромным, уходящим вниз на неопределённую глубину. По стенам вилась лестница. Металлическая, явно не нашей работы. Ступени расположены странно — неудобно для человеческого шага.

Спустился. Долго. Очень долго. Считал ступени до тысячи, потом сбился. Шаги сзади исчезли где-то на половине пути. Или я просто перестал их слышать.

И наконец дно. Если это можно было назвать дном.

Вышел в пространство, которому не должно было существовать. Полость размером с несколько футбольных полей. Высота потолка терялась во мраке. Но не это поразило.

Станции.

Точные копии станций метро. Войковская, которую я покинул три дня назад. Варшавская. Первомайская. Другие, которые я не узнавал. Соединённые туннелями, освещённые искусственным светом.

И в них жили люди.

Я притаился за какими-то ящиками, наблюдая. Вот женщина с Войковской — Маруся, торговка семечками. Несёт вёдра с водой, напевает что-то. Вот старик Федя чинит радиоприёмник. Дети играют в догонялки.

Обычная жизнь. Только...

Подполз ближе. Вот мужчина покупает хлеб. Отдаёт крышки, получает буханку. Откусывает. И через секунду буханка снова целая. Он откусывает снова. И снова. Не замечая.

Женщина моет пол. Домывает до конца, оборачивается — пол снова грязный. Начинает сначала. С той же улыбкой.

Старик умер. Просто сел на лавочку и умер. Минуту спустя тело исчезло. А еще через минуту он снова сидел на лавочке. Живой. Читал ту же газету.

Они не знали. Не понимали, что живут в петле. В террариуме, где за ними наблюдают.

Попробовал подойти к знакомому — Васе-механику с Войковской. Он посмотрел сквозь меня. Протянул руку — прошла насквозь. Будто между нами было стекло. Или мы существовали в разных слоях реальности.

В толпе на платформе я увидел себя. Другого Крота. Он стоял у импровизированного прилавка, раскладывал найденное на поверхности. Спокойный, уверенный. Живой.

Моргнул, видение исчезло. На том месте стоял незнакомый мужчина.

— Тревожно, не правда ли? — голос за спиной заставил подпрыгнуть.

Обернулся. Мужчина средних лет в потрёпанном халате. Седая борода, усталые глаза за толстыми очками. Но главное — он меня видел.

— Кто вы?

— Доктор Воронов. Бывший. Из экспедиции 2031 года. А ты, судя по браслету, новый гость. Давно не было посетителей.

— Вы... вы остались? Добровольно?

Уголок рта дёрнулся.

— А куда мне было идти? Моя жена исчезла с Варшавской. Дочь — с Первомайской. Я искал их. И нашёл. Здесь. — Кивнул на террариум. — Они счастливы. Не помнят, что их забрали. Не знают, что живут в банке. Зачем разрушать их счастье?

Он полез в карман халата, достал потрёпанную фотографию. Девочка лет десяти с косичками, улыбается в камеру.

— Маша. Ей было одиннадцать, когда забрали. Здесь... здесь она снова родилась. Но другая. — Запнулся. — Я наблюдаю за ней каждый день. Те же косички, та же улыбка. Но глаза... Я помню её глаза — карие с золотыми искрами. А теперь не могу отличить от других детей. Все они одинаково... пустые. Счастливые, но пустые.

Спрятал фотографию обратно.

— Знаешь, что самое страшное? Иногда я думаю — может, это и есть милосердие. Она не помнит бомб. Не помнит, как умирала мама. Не знает страха. Разве я имею право вернуть ей всё это?

— Но это же не жизнь! Это...

— Иллюзия? — он покачал головой. — Мальчик, вся жизнь — иллюзия. Просто здесь это очевиднее. Пойдём. Покажу тебе кое-что.

Привёл в небольшую пещеру в стороне от основного пространства. Внутри — подобие жилья. Кровать, стол, книги. И рисунки на стенах. Сотни рисунков.

— Вот, смотри. Я пытался их изобразить. Наблюдателей. Но это как рисовать четырёхмерный объект на плоской бумаге. Всегда что-то теряется.

Рисунки были... неправильными. Углы, которые болели глазам. Линии, уходящие в никуда. Фигуры, которые казались плоскими и объёмными одновременно.

— Кто они? — спросил, хотя после разговора с Ваней примерно представлял ответ.

— Древние. Настолько древние, что наши слова «время» и «пространство» для них не имеют смысла. Жили здесь, глубоко под землёй, когда предки человека ещё не слезли с деревьев. Может, всегда жили. Может, пришли откуда-то ещё.

Воронов подошёл к одному из рисунков — спирали из точек.

— Это их способ мышления. Простые числа — универсальный язык математики. Любая разумная раса поймёт. А спираль... это паттерн их сознания. Они думают не линейно, как мы. Они думают... изнутри наружу.

— Почему они забирают людей?

— А почему мы изучаем муравьёв? — он пожал плечами. — Любопытство. Мы для них — аномалия. Вид на грани вымирания, живущий в радиоактивных руинах, но упорно цепляющийся за жизнь. Это... очаровательно для существ, которые не знают смерти.

— Они бессмертны?

— Не совсем. Они... вне смерти. Как вне времени. Для них начало и конец — это просто разные точки обзора. — Воронов потёр виски. — Извини, это сложно объяснить трёхмерными словами.

Сел на шаткий табурет, переваривая информацию. Браслет мигнул слабо:

[TM-Δ]: Крот... ты ещё там?

[TM-Δ]: Я чувствую их присутствие

[TM-Δ]: Они... изучают меня тоже

[TM-Δ]: 01001000 01100101 01101100 01110000

— Твой электронный друг прав, — Воронов кивнул на браслет. — Они заинтересовались им. Технология, которой не должно быть в этом мире. Загадка в загадке.

— Можно с ними поговорить?

Доктор долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Можно. Но это опасно. Ментально. Их способ общения... он меняет мозг. Расширяет восприятие. Пётр Глубокий — ты его видел? — он попробовал и теперь видит больше, чем человек должен видеть.

— Я готов рискнуть.

— Конечно готов, — вздохнул он. — Иначе бы не спустился. Хорошо. Я научу тебя основам. Но помни — это не слова. Это... резонанс. Вибрация сознания. И это больно.

Следующий час он учил меня. Звуки, которые не были звуками. Движения, имевшие значение в пространствах,