class="p1">По всему коридору люди останавливались. Кто шёл — замирал на полушаге. Кто сидел — застывал с поднятой рукой. И все начинали считать.

— Девяносто семь. Сто один. Сто три.

— Сто семь. Сто девять. Сто тринадцать.

Десятки голосов сливались в хор. Простые числа, произносимые без эмоций, без понимания. Человеческие голосовые связки, используемые как динамики.

[TM-Δ]: Массовая синхронизация

[TM-Δ]: Они создают... что-то

[TM-Δ]: Не могу понять что

[TM-Δ]: Беги, Крот! БЕГИ!

Побежали. Я впереди, Громов с Анной следом. Мимо застывших людей, мимо механического хора. Некоторые поворачивали головы нам вслед, но продолжали считать.

У выхода со станции пост охраны. Четверо с автоматами. Стоят спокойно, оружие опущено. Думал, пропустят.

Ошибся.

— Стоять, — сказали они хором. Одними губами, один голос на четверых. — Михаил Волков. Мы хотим поговорить.

— Кто "мы"?

— Ты знаешь кто, — четыре пары глаз смотрели синхронно. — Ты был внизу. Ты видел. Ты понимаешь.

— Отпустите этих двоих. Они не при чём.

— Все при чём. Все часть узора. Но эти двое... — головы склонились, будто прислушиваясь. — Да. Могут идти. Пока.

Громов с Анной попятились. Полковник явно хотел что-то сказать, но я покачал головой. Они ушли, почти побежали.

— Чего вы хотите?

— Поговорить. Но не здесь. Слишком... тесно. Следуй за нами.

Четверо развернулись и пошли. Синхронно, в ногу, как один организм с четырьмя телами. Пошёл следом.

Вели в технические туннели. Глубже, чем обычно спускаются. Туда, где даже сталкеры не ходят без крайней нужды. Воздух становился плотнее, звуки — глуше.

И вдруг вышли в пространство, которого не должно было быть.

Круглый зал, метров тридцать в диаметре. Стены гладкие, белые, без единого шва. Потолок терялся во тьме. В центре что-то вроде пьедестала из того же белого материала.

Но главное, люди. Десятки людей стояли по периметру. Все с закрытыми глазами, все считали простые числа. Их голоса сливались в гудение, похожее на молитву.

— Добро пожаловать в точку контакта, — сказали четверо охранников.

И растворились. Исчезли между одним вдохом и другим.

А в центре зала начало проявляться ОНО.

Не сразу. Сначала воздух задрожал, словно от жара. Потом пространство начало складываться само в себя. Углы, которых не должно быть. Линии, уходящие в никуда.

И звук. Боже, этот звук. Как если бы кто-то водил стеклом по металлу, но в обратную сторону. Скрежет, который шёл не снаружи внутрь, а изнутри наружу. От него болели зубы и дрожали кости.

Наблюдатель.

Не такой, как в террариуме. Там они были тенями, намёками на форму. Здесь попытка принять вид, понятный человеку. Фигура из геометрий, отдалённо напоминающая человеческий силуэт. Только вместо лица — калейдоскоп граней, вместо рук — векторы вероятностей.

Когда оно двигалось, реальность вокруг начинала отзеркаливаться. Левое становилось правым, верх — низом. Я видел собственное отражение в воздухе, но оно двигалось с опозданием, будто сомневалось, повторять ли мои движения.

«Михаил Волков», — голос прозвучал прямо в мозгу. Но это был не один голос, а два одновременно. Высокий детский и низкий, почти инфразвук. Они звучали в унисон, создавая диссонанс, от которого тошнило. — «Или предпочитаешь другое имя?»

— Крот подойдёт.

«Нет. Не подойдёт. Ты не Крот. Ты никогда не был просто Кротом. Но это неважно сейчас.»

Фигура приблизилась. Или я приблизился к ней. В искажённом пространстве зала сложно было понять.

«Мы ускорили график. Извини. Но ситуация изменилась.»

— Что изменилось?

«Вы. Человечество. Деградируете быстрее, чем рассчитывали. Генетические повреждения накапливаются. Рождаемость падает. По нашим расчётам, через поколение останется меньше тысячи фертильных особей.»

Браслет нагрелся:

[TM-Δ]: Они врут

[TM-Δ]: Или не договаривают

[TM-Δ]: Спроси про настоящую причину

— Это не вся правда. Что ещё?

Фигура... улыбнулась? Сложно описать изменение геометрии, но оно было похоже на улыбку.

«Проницательно. Да, есть ещё. Мы... одиноки. Эоны одиночества. Изучение вас — единственное, что даёт подобие... как вы говорите... смысла? Но изучать умирающий вид бессмысленно. Поэтому предлагаем выбор сейчас.»

— Люди не готовы.

«Люди никогда не готовы. К рождению. К смерти. К выбору. Но выбирают. Это то, что делает вас... восхитительными.»

В воздухе материализовались образы. Не картинки, а прямые впечатления в мозг.

Метро через год. Половина станций пуста. Эпидемия, мутации, война за ресурсы.

Через пять лет. Горстка выживших в Полисе. Генераторы молчат. В темноте что-то движется.

Через десять. Пусто. Только крысы и тени того, что было людьми.

«Это один путь. Естественный. Честный. Ваш.»

Новые образы.

Белые коридоры. Люди, изменённые, но живые. Без радости. Без тоски. Просто... существующие. Вечно.

«Это другой путь. Выживание ценой того, что делает вас людьми. Но выживание.»

— Должен быть третий путь.

«Должен? По какому праву? По праву вымирающего вида цепляться за иллюзии?»

— По праву выбора. Вы сами сказали — это то, что делает нас восхитительными.

Долгое молчание. Фигура мерцала, грани перестраивались.

«Хорошо. Вот официальное предложение. Тридцать дней. За это время каждый человек в метро должен сделать выбор. Индивидуально или группами. Принять трансформацию. Остаться человеком с ограничениями. Или...»

— Или?

«Или найти третий путь. Если сможете. Но предупреждаем, мы не знаем такого пути. И сомневаемся, что он существует.»

— А если откажутся выбирать?

«Тогда мы выберем за них. Это будет... милосерднее.»

Хотел возразить, но тут браслет взвизгнул сиреной:

[TM-Δ]: ОПАСНОСТЬ!

[TM-Δ]: Снаружи!

[TM-Δ]: Чистильщики!

— Что за...

Не успел договорить. В зал ворвались люди в чёрном. Профессионалы — по движениям видно. Автоматы наизготовку, чёткие команды жестами.

— Взять живым! — рявкнул их командир.

Наблюдатель наклонил голову из граней.

«Интересно. Они думают, что могут вмешаться. Очаровательная самоуверенность.»

— Не стрелять! — крикнул я, но поздно.

Кто-то с нервами не справился. Автоматная очередь прошила воздух там, где секунду назад была фигура. Пули ударились в дальнюю стену и... исчезли. Не рикошет, не дыры. Просто перестали существовать.

«Насилие. Всегда насилие. Это тоже изучаем.»

Боец, который стрелял, вскрикнул. Его автомат начал... плавиться? Нет, не плавиться. Переставать быть автоматом. Железо текло, меняло форму, превращалось в нечто органическое.

— Отставить! — командир сорвал маску. Майор Чиркизов. Седой, жёсткий, с глазами человека, видевшего слишком много. — Я приказываю прекратить!

«А, майор. Мы помним вас. Десять лет назад. Волоколамская. Вы потеряли... кого? Жену? Дочь?»

— Обеих, — процедил Чиркизов. — И я знаю, где они. В вашем проклятом террариуме.

«Они в безопасности. Счастливы. Не помнят боли потери.»

— Не помнят меня!

«Это милосердие.»

Чиркизов шагнул вперёд. Его люди напряглись, но