class="p1">Через час вышел в знакомое место. Технические туннели под Китай-городом. Отсюда до Полиса рукой подать.

Но не пошёл сразу. Сел на ржавую трубу, достал карту, которую срисовал со стены в камере Вани.

Ближайшая "тонкая точка" прямо подо мной. Где-то внизу, глубоко под Китай-городом. Там, где экспедиция нашла белые стены с символами. Там, откуда вернулся только один человек.

И я знал, пойду туда. Не сейчас. Нужна подготовка, снаряжение и план. Но пойду обязательно.

Потому что Ваня был прав. Понимание — билет в один конец. Но без понимания следующей станет Сокол. Моя станция. И я не могу этого допустить.

Встал, отряхнулся. Браслет мигнул напоследок:

[TM-Δ]: Я помню тебя

[TM-Δ]: Сквозь помехи и сбои

[TM-Δ]: Я помню

[TM-Δ]: И буду помнить

[TM-Δ]: Даже когда ты забудешь себя

[ОТКЛЮЧЕНИЕ ДО СЛЕДУЮЩЕЙ КРИТИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ]

Хранитель ждал меня. Сидел в своём кресле, попивая чай. Словно знал точное время моего возвращения.

— Рассказывай, — сказал.

И я рассказал. Всё. От странных эхо в туннелях до прохода сквозь стену. Он слушал, не перебивая, иногда кивал.

Когда закончил, он встал, подошёл к карте на стене.

— Значит, террариум. Что ж, это объясняет многое. И карта... покажи ещё раз.

Разложил свой набросок. Хранитель долго изучал, сверял со своими данными.

— Точность поражает. Ваня действительно был там. И если он прав насчёт спусков...

— Я пойду туда, — сказал прямо. — В ближайшую точку. Под Китай-городом.

Хранитель обернулся. В полумраке архива его лицо казалось древней маской.

— Это самоубийство.

— Нет. Это единственный способ понять, как их остановить. Или... — я замялся. — Или как с ними договориться. Ваня сказал — они не злые. Просто другие.

— Другие, — повторил Хранитель. — Да, наверное, так и есть. Вопрос в том, совместимы ли наши виды "других".

Он вернулся к столу, достал из ящика папку.

— Если решишься — вот всё, что у меня есть по той экспедиции. Маршруты, отчёты, последние записи. И... — он помедлил. — Адрес человека, который может помочь. Единственный выживший из той группы. Он не такой, как Ваня. Он сохранил рассудок. Частично.

Взял папку. Внутри пожелтевшие листы, фотографии, карты. И записка с адресом. Станция Белорусская, северное крыло, комната 47.

— Его зовут Пётр. Пётр Глубокий — прозвище, понятно, откуда. Он не любит гостей. Но если скажешь, что от меня, может, и поговорит.

— Спасибо.

— Не благодари. Я, возможно, отправляю тебя на смерть. Или хуже. Но... — он устало потёр переносицу. — Но если ничего не делать, через несколько месяцев исчезнет Сокол. Потом другие станции. И в конце концов не останется никого, кто помнил бы, что мы вообще существовали.

Кивнул. Понимал.

— Когда пойдёшь?

— Через пару дней. Нужно подготовиться. И... попрощаться. На всякий случай.

Хранитель улыбнулся. Грустно, но с теплотой.

— Ты хороший человек, Крот. Кем бы ты ни был на самом деле.

Кем бы я ни был на самом деле. Эти слова преследовали меня всю дорогу до временного убежища — маленькой комнатки на заброшенной платформе Лубянки.

Лёг на жёсткую койку, уставился в потолок. Браслет тускло мерцал в темноте. Иногда на экране появлялись обрывки слов: "память", "фрагменты", "найди", "вспомни".

Закрыл глаза.

И опять увидел белые коридоры. Но теперь я шёл по ним. И был не один. Рядом шагал кто-то, чьё лицо я не мог разглядеть. Но голос...

— Не бойся, Алекс. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Мы же напарники, помнишь?

Проснулся с этим словом на губах.

Напарники.

С кем? Когда? Где?

Не важно. Важно другое: через два дня я спущусь туда, откуда, возможно, не вернусь. Но у меня нет выбора.

Потому что где-то внизу, в белых коридорах между мирами, триста жителей Войковской живут в стеклянном террариуме. Не зная, что их изучают. Не понимая, что их мир — всего лишь экспонат в коллекции существ, для которых мы — интересные, но не более того.

И кто-то должен попытаться их вернуть.

Или хотя бы понять, почему это невозможно.

На стене напротив койки что-то блеснуло. Присмотрелся — свежая надпись мелом:

"КРОТ СПУСТИТСЯ ВНИЗ"

Та же рука. Тот же почерк.

Кто-то знает. Кто-то следит. Кто-то ждёт.

И я не разочарую их ожидания.

Закрыл глаза, проваливаясь в сон без сновидений. Завтра начну подготовку. Послезавтра навещу этого Петра Глубокого.

А потом...

Потом я узнаю, что скрывается под Москвой. Что было здесь до нас. И что будет после.

И я уснул. Впервые за много дней — без кошмаров.

Пока что.

Глава 3. Террариум

Белорусская встретила меня запахом гниющей капусты и ржавчины. После относительной чистоты Полиса контраст бил по ноздрям. Здесь жизнь текла по другим правилам: грубее, честнее. Никаких философских дискуссий в библиотечных залах. Только выживание.

Комната 47 находилась в северном крыле, в той части станции, которую местные старались обходить стороной. Слишком близко к затопленным туннелям. Слишком много странных звуков по ночам.

Постучал три раза, как учил Хранитель.

— Кто? — голос изнутри звучал так, будто владелец давно не разговаривал.

— От Семёна Палыча. Насчёт глубоких шахт.

Долгое молчание. Потом звук отодвигаемых засовов. Много засовов.

Дверь приоткрылась на цепочке. В щели блеснул глаз — мутный, с бельмом.

— Покажи руки.

Странная просьба, но я выполнил. Протянул обе ладони.

— Теперь закрой глаза и сосчитай до семнадцати. Вслух.

— Зачем?

— Делай, что говорят, или проваливай.

Закрыл глаза, начал считать. На тринадцати услышал, как снимается цепочка. На семнадцати открыл глаза.

Пётр Глубокий оказался худым мужчиной неопределённого возраста. Волосы седые, но лицо относительно молодое. Только глаза выдавали — один совсем слепой, второй видел плохо. И в обоих было что-то, что я уже видел. У Вани. У тех, кто заглянул слишком глубоко.

Комната поразила. Все стены были покрыты картами. Сотни листов, нарисованных от руки. Туннели, шахты, переходы — лабиринт линий, уходящий во всех направлениях. И везде — пометки красным. Числа. Всегда группами: 1-3-5-7-11...

— Так ты хочешь вниз, — это был не вопрос. — Семён предупредил. Дурак ты, Крот.

— Откуда знаешь моё прозвище?

Пётр усмехнулся, жест получился кривым — половина лица не слушалась.

— Я много чего знаю. Например, что браслет на твоей руке иногда говорит правду. И что ты видел спираль во сне. И что позавчера на Таганской кто-то прошёл сквозь стену.

Волосы на предплечьях встали дыбом.

— Как