— Почему я не слышал об этом?

— Потому что власти боятся паники больше, чем правды. Согласны встретиться с ним? Предупреждаю — это может быть опасно для рассудка.

Я думал недолго.

— Согласен.

Старик кивнул.

— Тогда идёмте. И приготовьтесь. То, что вы увидите и услышите, изменит всё, что вы знаете о метро. И о том, что находится под ним.

Мы вышли из архива. Браслет на моей руке пульсировал тусклым светом, как живое.

[TM-Δ]: Опасность... возрастает...

[TM-Δ]: Но ты должен... узнать...

[TM-Δ]: Правду...

[TM-Δ]: Алекс...

Алекс. Снова это имя. Почему оно кажется таким важным?

Не важно. Сейчас важно другое.

Узнать, что забирает целые станции.

И как это остановить.

Пока не поздно.

Глава 2. Безумец из Таганской

Проснулся от того, что кто-то звал меня по имени.

Не по имени.

— Алекс... Алекс, проснись...

Дёрнулся, хватая воздух ртом. Пульс стучал в ушах. В темноте гостевой комнаты архива я несколько секунд не мог понять, где нахожусь. Белые стены... нет, это сон. Чужие глаза, смотрящие из углов, которых не должно быть в трёхмерном пространстве... тоже сон.

И ещё что-то. В кошмаре я видел узор. Светящиеся точки, расположенные спиралью. Одна, три, пять, семь, одиннадцать... Простые числа, закрученные в невозможную геометрию. Узор пульсировал и смотрел на меня тысячей невидимых глаз.

Алекс? Кто такой Алекс?

Браслет на запястье мерцал тусклым зелёным. На экране медленно гасли слова, но между ними — тот же узор. Точки света, формирующие спираль:

[TM-Δ]: Не спи

[TM-Δ]: Они видят сны

[TM-Δ]: Алекс проснись

А потом темнота. Словно и не было ничего.

Сел на узкой койке, потирая лицо. В подвале архива всегда прохладно, но пижама прилипла к телу от пота. Что за сны такие? Белые коридоры, уходящие в никуда. Существа из геометрий, которые не должны существовать. И это имя — Алекс. Почему оно кажется таким... правильным?

За дверью послышались шаги. Медленные, шаркающие. Хранитель не спал.

— Чаю? — голос старика донёсся приглушённо.

Встал, натянул штаны и вышел в основное помещение архива. Семён Палыч стоял у самовара — настоящего, довоенного. Роскошь невероятная для метро. Пар поднимался к низкому потолку, создавая причудливые тени на стенах, заставленных книгами.

— Спал плохо? — спросил он, не оборачиваясь.

Руки у него дрожали. Не от старости — я видел, как уверенно он вчера перебирал хрупкие страницы древних фолиантов. От чего-то другого.

— Снились белые стены, — признался я, опускаясь на скрипучий стул. — И чьи-то глаза. Много глаз.

Хранитель замер с чайником в руках. Потом медленно повернулся. В полумраке очки отсвечивали так, что его собственных глаз видно не было.

— Это начинается, — сказал он тихо. — Чем ближе к правде, тем сильнее они... интересуются.

— Кто "они"?

Он не ответил. Налил чай, тёмный, пахнущий какими-то травами.

— Ты видел карту, — наконец сказал он, усаживаясь напротив. — Видел закономерность. Но есть то, чего я вчера не показал.

Встал, подошёл к одному из шкафов. Долго шарил среди папок, наконец вытащил небольшую коробку. Металлическую, с замком. Ключ висел у него на шее — я только сейчас заметил цепочку.

— Это нашли в вещах последней экспедиции в глубокие шахты. Той самой, из которой вернулся только один. И то... — он покачал головой. — То, что вернулось, было уже не совсем человеком.

Открыл коробку. Внутри, на бархатной подкладке, лежала игрушка. Заводная обезьянка с медными тарелками. Старая, облезлая, но механизм явно рабочий — я видел ключ для завода, торчащий из спины.

— Что это? — спросил я, хотя что-то холодное уже шевелилось в животе.

— Ключ, — Хранитель аккуратно вынул игрушку. — Единственный известный мне способ разговорить... свидетеля. Того, о ком я говорил. Он реагирует только на определённые стимулы. Эта игрушка — один из них.

— Почему именно она?

Старик пожал плечами.

— Никто не знает. Может, в детстве была такая. Может... — он замялся. — Может, в том месте, где он побывал, такие игрушки имеют особое значение. Важно другое — без неё он не скажет ни слова. Проверено.

Я взял обезьянку. Она была удивительно тяжёлой для своего размера. И холодной. Очень холодной, словно только что из морозилки.

— Его зовут Иван. Ваня, — продолжил Хранитель. — Двадцать пять лет, хотя выглядит на все пятьдесят. Поседел за одну ночь — ту самую, когда исчезла станция Первомайская. Он единственный, кто вернулся. И единственный, кто может рассказать, что там, внизу.

— Где его держат?

— Таганская. Медицинский блок, психиатрическая изоляция. Официально он умер два года назад от радиационного психоза. Неофициально... — Хранитель достал из ящика стола конверт. — Вот пропуск. На один визит. Тридцать минут, не больше. Охрана предупреждена.

Я взял конверт. Внутри — официальная бумага с печатями Полиса. Разрешение на посещение "пациента №17". Даже имени не указали.

— Почему вы мне помогаете? — спросил прямо. — Вчера видели меня первый раз в жизни.

Хранитель снял очки, протёр треснувшее стекло. Без них он выглядел старше. И печальнее.

— Потому что ты единственный за последние годы, кто пришёл с живой станции. Остальные... они приходили уже после. Когда было поздно что-то менять. А Войковская — она ещё тёплая. Может, если мы поймём механизм, успеем спасти следующую.

— Какую следующую?

— Посмотри на карту ещё раз. Видишь спираль? Если закономерность сохранится, следующей будет либо Сокол, либо Аэропорт. Через три-четыре месяца.

Сокол. Моя родная станция. Где я вырос, где... где что? Память опять дала сбой. Я помнил станцию, помнил людей, но лица расплывались, имена ускользали. Будто кто-то размазал акварель по мокрой бумаге.

— Я должен идти, — сказал, поднимаясь. — Пока Ваня... пока он ещё может говорить.

— Подожди, — Хранитель встал тоже. — Есть ещё кое-что. Предупреждение.

Подошёл вплотную. В полумраке архива его глаза казались провалами.

— Не смотри ему в глаза слишком долго. Не позволяй себе полностью поверить в то, что он расскажет. И главное — что бы ни случилось, не соглашайся пойти с ним. Даже если он скажет, что знает, как спасти всех.

— Почему?

— Потому что те, кто соглашался, больше не возвращались. Вообще.

Путь до Таганской занял больше времени, чем планировал. Решил идти окольными маршрутами — через технические туннели и заброшенные перегоны. Инстинкт сталкера, который редко подводил. И правильно сделал.

На прямом пути между Полисом и