[ОШИБКА ПАМЯТИ - ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ]

Мне двадцать пять. Уже опытный сталкер. Знаю туннели как свои пять пальцев. Товарищи зовут Кротом за умение ориентироваться в темноте, находить проходы там, где их быть не должно. Одиночка. Так безопаснее. Не нужно смотреть, как умирают друзья.

Падение.

Двадцать семь. Нахожу странный артефакт в глубоких шахтах. Металлический куб, покрытый символами. Продаю учёным из Полиса. Через месяц вся их экспедиция исчезает. Больше я не хожу в те туннели.

Падение.

Тридцать. Слухи о пропавших станциях. Волоколамская. Потом другие. Власти говорят — эпидемии, конфликты, радиация. Сталкеры знают правду. Что-то забирает людей. Целыми станциями. Но говорить об этом — плохая примета.

Падение.

Тридцать четыре. Нахожу мёртвого сталкера возле Речного вокзала. Странный браслет на его руке. Беру себе — в метро не брезгуют мертвецами. Иногда включается, показывает полезное. Хорошая находка.

Я больше не кричал. Лежал на грязном полу, чувствуя, как Михаил Волков поглощает Алекса Морозова. Как его воспоминания становятся моими. Как его боль, его потери, его одиночество заполняют пустоты в душе.

Браслет сделал последнюю попытку:

[TM-Δ]: Алекс...

[TM-Δ]: Прости меня...

[TM-Δ]: Я не смог защитить тебя...

[TM-Δ]: Может быть, так даже лучше...

[TM-Δ]: Здесь опасно быть чужим...

[АВАРИЙНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ]

[ПЕРЕХОД В РЕЖИМ ГЛУБОКОГО СНА]

[ВРЕМЯ ДО ПРОБУЖДЕНИЯ: НЕОПРЕДЕЛЕНО]

К концу третьего дня я уже не помнил, кем был до пробуждения в туннеле. Михаил Волков по прозвищу Крот — это моё имя. Всегда было моим.

Правда?

Странный браслет на запястье иногда включался, выдавая бессвязные фразы. Наверное, нашёл его на каком-то мёртвом сталкере. Год назад? Да, точно год назад. Возле Речного вокзала. Парень лежал с такой улыбкой на лице, словно увидел что-то прекрасное перед смертью. Дурак.

Полезная штука, этот браслет. Иногда предупреждает об опасности. Правда, чаще глючит, выдаёт какую-то ерунду про инициализацию и проценты. Техника довоенная, что с неё взять.

Алекс Морозов?

Кто это?

Что-то знакомое в этом имени. Будто слышал его во сне.

Неважно.

В метро не стоит слишком много думать о снах.

Поверхность встретила относительным спокойствием. Радиационный фон в пределах нормы (если семь рентген в час можно назвать нормой), мутантов встретил всего дважды — стаю слепых псов возле Савёловского вокзала и какую-то дрянь с щупальцами в подвале универмага. Оба раза удалось разойтись без стрельбы. Патроны надо беречь.

В рюкзаке позвякивали трофеи — две банки тушёнки с неистёкшим сроком (редкая удача), коробка патронов 5.45, моток медной проволоки, пачка антибиотиков из разграбленной аптеки. Для одиночки — отличный улов.

Я карабкался по ржавой лестнице вентиляционной шахты №7, возвращаясь с поверхности после трёхдневной вылазки. Металл скрипел под весом, некоторые ступеньки держались на честном слове и святом духе. Приходилось проверять каждую, прежде чем переносить вес.

Спустившись в технический туннель, я на автомате проверил направление. Третий рельс мёртвый (слава богу, а то пару раз встречал идиотов, которые пытались пустить ток), вода капает справа (значит, иду правильно), на стене знакомая метка — три вертикальные черты мелом. Моя собственная система навигации.

До Войковской оставалось метров пятьсот. Моя текущая база, если это можно так назвать. Небольшая станция, всего человек триста населения. Не Полис и не Ганза, конечно, но для таких, как я, самое то. Местные привыкли, что я появляюсь и исчезаю. Плачу за угол и пайку найденным на поверхности, не лезу в местные дрязги. Идеальные отношения.

Но чем ближе я подходил, тем сильнее росло ощущение неправильности.

Началось с запаха. В метро пахнет всегда одинаково — сырость, человеческие тела, готовка, дерьмо, крысы. Но тут примешивалось что-то ещё. Озон, как после грозы на поверхности. И что-то сладковатое, приторное. Не мог определить, но оно вызывало инстинктивное отвращение.

Потом звук. Вернее, его отсутствие.

Тишина.

В метро не бывает полной тишины. Даже глубокой ночью что-то капает, скрипит, шуршит. Крысы возятся, вентиляция гудит, кто-то храпит или кашляет. А тут — ничего. Только моё дыхание и далёкий, еле слышный гул где-то в глубине туннелей.

Знакомая тишина.

Будто я уже слышал такую.

Где? Когда?

Мысль ускользнула, как вода сквозь пальцы, оставив только тревогу. Ладони вспотели, пальцы сжали цевьё. Старые инстинкты сталкера кричали: "Опасность! Уходи! Беги!"

Но я продолжал идти. Может, глупость. Может, профессиональное любопытство. А может, знал, что должен это увидеть.

Я замедлил шаг, инстинктивно проверил автомат. АКС-74У, старый, но надёжный. Патрон в патроннике, предохранитель снят, магазин полный. Прислушался. Только собственное дыхание и далёкий гул вентиляции.

На запястье вдруг ожил браслет. Экран вспыхнул болезненно-ярким зелёным:

[TM-Δ]: Массовая... массовая... массовая...

[КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ]

[ПЕРЕЗАГРУЗКА]

[TM-Δ]: Аномалия! Эвакуа...

[ОТКЛЮЧЕНИЕ]

— Что массовая?! — прошипел я, тряся браслет. — Эй, железяка! Не время глючить!

Но экран снова потух, оставив только тусклое свечение индикатора питания.

Последние пятьдесят метров до входа на станцию я полз, прижимаясь к стене. Автомат в руках, палец возле спускового крючка. Каждый шорох, каждая тень могли быть угрозой.

Бандиты захватили станцию? Возможно, хотя Войковская не самый лакомый кусок. Прорвались мутанты? Тогда были бы следы крови, звуки борьбы. Радиационный выброс? Дозиметр молчит.

Выглянул из-за поворота.

Платформа была освещена. Это первое, что бросилось в глаза: все лампы горели ровным светом, генератор мерно гудел. Нормальная картина. Кроме одного.

Людей не было видно.

Я выждал ещё пять минут. Считал секунды, вслушивался в тишину. Ничего.

Медленно, держа автомат наготове, вышел на платформу.

И замер, чувствуя, как сводит мышцы спины.

Станция была... идеальной. Нет, не то слово. Она была застывшей. Словно кто-то нажал паузу в фильме, и все актёры исчезли, оставив декорации.

На импровизированном рынке (три сколоченных стола и пара досок на козлах) лежал товар. Банки с консервами, пачки сигарет, патроны россыпью, какие-то тряпки. Весы с гирьками, мешочек с крышками от бутылок — местная валюта. Всё это добро стоило целое состояние, но лежало без присмотра.

В углу платформы "кафе", гордость Войковской. Четыре столика, сколоченных из дверей вагонов, лавки, печка-буржуйка. На столах — недоеденная еда. Я подошёл ближе, тронул миску с кашей. Ещё тёплая. В кружке остывал чай из сушёных яблок, в другой — самогон. Пар ещё поднимался над самоваром.

А из старенького магнитофона доносилось: "В траве сидел кузнечик, в траве сидел кузнечик, совсем как огуречик, зелёненький он был..."

Детская песенка на мёртвой станции. Кассета заедала на одном месте: "...не трогал и козявку и с мухами дружил... не трогал и козявку... не трогал и козявку..."

Снова и снова. Механический детский голосок в абсолютной тишине.

Кто-то встал и ушёл. Все встали и ушли.