[<Просветлённый> сообщает, что в этой реальности <Разработчики> чувствуют себя странно, словно находятся в вакууме]

Из темноты вынырнула девочка лет десяти. Её руки были в надутых мозолях, а сама она пережёвывала сено. Рассмотрев Ёна, она выбежала за монолитную дверь, с набитым ртом пытаясь выкрикнуть:

– Пленник проснулся!

* * *

Джун привычным движением провернул ключ и вытянул ящик в столе в своём кабинете. На него призывно смотрела толстая кожаная тетрадь. Первая страница была пуста, а на следующей уже значились кривые корейские буквы. Джун нежно погладил надпись большим пальцем. Этот дневник он начал вести ещё в раннем детстве, и первая надпись гласила:

«Привет, Ён. Я научился писать. А ещё, представляешь, я снова стал ребёнком. Теперь по-настоящему. А ты скоро появишься?»

Вирус Хёнджу обманул все ожидания Джуна. Для него и в этом мире дни складывались в месяцы, а те в годы. Джун повторял путь взросления обычного человека, родившись в семье амбициозного аристократа.

«Мой отец в этом мире многим напоминает твоего отца в Пэкче. Я редко его вижу, но знаю из слов матери, что он ввязался в политику. Отец говорит, что я очень послушный ребёнок и он мной гордится. Мать часто либо болеет, либо делает вид, что болеет. Это раздражает отца. Он говорит, что чувства – это слабость, которая затмевает разум. Человек должен уметь управлять собой. Интересно, ты сейчас уже где-то в этом мире? Что бы ты сказал на это?»

Будучи ребёнком, Джун особенно тосковал по Ёну. На удивление, молодой парнишка умел обходиться с детьми лучше взрослых. Порой Джун пытался вообразить, что на месте родителей и воспитателей предложил бы Ён, но у него не получалось. Для этого нужен был настоящий Ён. Однако отправиться искать его Джун смог только в шесть лет, когда немного повзрослел и окреп. Регулярно он сбегал и бродил по улицам, неизбежно получая за это наказание. Но ни наказания, ни увещевания родителей не могли повлиять на «привычку Джуна бродяжничать».

«Мама снова устроила истерику, сказала мне прекращать искать воображаемого друга на улицах. Она права, ведь ты и есть воображаемый друг. Наше общение началось со лжи. Но, знаешь, впервые я чувствую, что не хочу принимать фальшивую близость за настоящую. Прости, если испортил тебе представление о дружбе, но вернись мы назад, я всё равно поступил бы так же. Потому что, кажется, только так я могу выполнить то, чего ты хочешь… Теперь, когда у меня есть с чем сравнивать, Ён, спасибо, что разрешил мне побыть обычным ребёнком. Я и не думал, что мне это было так нужно».

Всё детство Джуну его страна напоминала кусок мяса, который пытались оттяпать несколько хищников сразу. Будучи маленьким и беспомощным человеком, он просто наблюдал, как всё рушилось день за днём, год за годом.

«Привет, Ён. Пока никто не видит, я снова пишу на корейском. Родители требуют, чтобы я пользовался только японским и английским. Но я постоянно путаю слова. Разве не забавно, что Создатель оказался таким глупым человеком? Отец говорит, что я не буду ходить в корейскую школу, потому что тут ничему не научат. Мы поедем за границу».

Глава семейства Ли был японским коллаборационистом, помогавшим убить королеву Мин и сломить короля Кочжона, поэтому семья Джуна была вынуждена бежать в Японию. Большую часть детства он провёл на чужбине с английской гувернанткой и с Сугимото Тадао, сыном японского генерала Сугимото Макото. Вместе они учились, вместе путешествовали, даже успели пожить в Англии и США. Но друзьями их назвать было нельзя. Джун продолжал плыть по течению, которое предлагала человеческая жизнь.

«Дорогой Ён. Сегодня я совершил глупость. Мы с Тадао пробрались в кабинет профессора Томсона и нашли у него виски. Прости, что пишу так коряво. Руки не слушаются, а строчки расплываются перед глазами. Эта сегодняшняя шалость напомнила мне о тебе. Несмотря на то, как я обошёлся с тобой в ver.577398748057660, я скучаю по тебе. Где ты? Почему я здесь один?»

Но если где Джун и мог встретить Ёна, то только в Корее. Поэтому, когда появилась возможность, Джун вернулся в Чосон, как снова стали называть его страну после непродолжительного бытия Империей Великая Хан. Его сразу распределили профессором иностранной литературы в уездный колледж. Японцы посчитали Джуна отличным кандидатом для этой должности, полагая, что он разделяет их ценности. Джун же надеялся, что среди его учеников однажды появится и Ён. Ведь вирус не мог жить отдельно от хоста.

«Сегодня я водил студентов фотографироваться, чтобы в будущем они могли черпать силы из воспоминаний о прожитой с друзьями молодости. На обратном пути я встретил тебя. Сначала даже не поверил своим глазам. Но ты широко улыбнулся мне и сказал, что тебя назначили моим практикантом. Я обрадовался, но теперь меня одолели сомнения. Должен ли я продолжать эти испытания? Я совсем не помню план Создателя. Кажется, я окончательно становлюсь человеком».

Джун открыл чистую страницу, чтобы внести новую запись:

«Дорогой Ён. Наконец-то… Наконец-то ты здесь. Сегодня был не самый лучший день для твоего появления, но я всё равно рад, что ты здесь. В твоих глазах теперь только разочарование и злость. Я понимаю. Я бы хотел, чтобы у нас было больше времени вместе. Вести откровенные беседы, готовить вместе еду, обсуждать книги. Но не похоже, что в этой реальности у нас это получится».

Между ними скопилось много недопонимания, и Джун намеревался выслушать все обвинения в свой адрес после завершения церемонии. Но этому тоже не было суждено сбыться. Ён-вирус вёл себя непредсказуемо для Создателя. Вместо протянутой руки Джуна он выбрал рискнуть жизнью и угодил в руки активистов.

Зашёл Сугимото Тадао, и Джун незаметно убрал дневник на место. Они только недавно вернулись с церемонии, и у Джуна было полно забот и без нежелательного гостя.

– Кто мог подумать, что твой практикант такой сорвиголова! – воскликнул японец, садясь на кожаный диван в обставленном по последней моде кабинете. – Отец отправил полицейских по следам уцелевших тёсэндзинов[65], но не думаю, что они оставят твоего друга в живых. Сам же знаешь, насколько невежественны эти проклятые варвары. Испоганили тебе свадьбу!

Тадао зазвонил в колокольчик.

– Выпивки нам! Виски! – крикнул он и продолжил: – Это судьба, что мы здесь, да, Джун? Ведь мать императора Камму, правившего в восьмом веке, Такано-но Ниигаса, не просто имела корейские корни,