пыткам. Но вы же, когда пленили меня, сказали одну простую истину: «Мы — женщины, от нас ничего не зависит. Мужчины убивают, лгут, предают, воюют. Мы же можем лишь давать новую жизнь». Так вот, сейчас от нас зависит очень многое. Если не всё. Я могла бы вогнать каждой из вас клинок в грудь, оборвав ваше существование, и отомстить. Но вместо этого, как носительница крови Орциусов, я дарую вам свободу от вассальной клятвы.

Она перевела дух, и в тишине пещеры было слышно только её прерывистое дыхание и потрескивание магических светильников. Императрица перевела дух и продолжила уже торжественно:

— Я, Мария Теодора Пожарская, в девичестве Орциус, своим словом, своей кровью и своей волей освобождаю народ мольфаров от вассальной клятвы служения роду Орциусов. Да будет так.

Мария Фёдоровна полоснула ладонь об острый край кинжала, который я ей подал, не моргнув глазом. Алая струйка потекла по её руке, падая в чашу, где уже была кровь всех представительниц мольфарских родов, тяжёлыми, горячими каплями. Кровь в чаше сперва покрылась алым льдом в форме герба Орциусов, а после вскипела, запузырилась и изошла алым паром, принимая отпущение от Марии Теодоры Орциус.

Над чашей на мгновение взметнулся алый столб света, и по гроту прокатился гул, словно сама гора отозвалась на происходящее. Мольфары переглядывались между собой, не понимая, что происходит, и в их взглядах впервые мелькнуло что-то кроме ненависти: удивление, смешанное с робкой надеждой. Но далеко не у всех. Кое-кто самодовольно улыбался, чувствуя себя победителями.

И в этот момент пришла пора выйти на сцену Динаре Фаритовне Каюмовой.

Она шагнула вперёд, и свет магических огней упал на неё так, что тени на её лице стали глубокими, как пропасти. Глаза её горели холодным, потусторонним огнём, и вся она словно излучала силу, древнюю, как мир.

— Я, Каюмова Динара Фаритовна и Аста, восьмой маг крови, удостоенный возвышения… — начала магичка крови древний ритуал суда, — … обвиняю народность мольфаров в лице старейшин их родов в предательстве клятвы Великой Матери Крови. Волей и силой, данной мне Великой Матерью, я прошу Кровь определить меру их вины и рассудить по справедливости! В свидетели призываю носителей крови Орциусов и Пожарских, пострадавших от нарушения клятвы по духу.

Слова клятвы, слова призыва к справедливости были произнесены. Я не вслушивался в них — они звучали на древнем, гортанном, но таком знакомом языке, от которого у меня самого кровь стыла в жилах. Но я чувствовал, как дрожит воздух вокруг нас, как напряглись оборотни, как побледнел принц. Вместе с тем Каюмова полоснула себя по вене, выпуская кровь, которая тут же, огненной змеёй воспламенившись, потянулась к мольфарам.

Змея была прекрасна и ужасна одновременно: она извивалась в воздухе, оставляя за собой шлейф искр, и от неё исходил жар, от которого у стоящих поблизости спирало дыхание.

Когда Динара Фаритовна призвала свидетелей, Мария Теодора Орциус и Андрей Алексеевич Пожарский повторили за Каюмовой движение и также добавили свои огненные змейки, сливающиеся в единый ручей. Змейка императрицы была почти чёрной с синеватыми всполохами, а змейка принца алой, с золотыми искрами. Они вплелись в общий поток, и он засиял ярче, освещая пещеру мерцающим, нереальным светом.

Я обещал Каюмовой помощь, потому тоже пустил себе кровь и произнёс:

— Я, Юрий Викторович Угаров, Юрдан Эсфес, своей кровью и честью выступаю гарантом исполнения справедливого наказания от Великов Матери Крови.

Я невольно словил себя на мысли, что говорю на том же языке, что и Каюмова, а все окружающие нас не понимают. Но отступать было некуда.

— Я понимаю, что мольфары находились в безвыходной ситуации. Потому они получили свободу от одной из клятв. И теперь прошу, Мать Великая Кровь, рассудить по справедливости: в душе кого из представителей этого народа затаилась змея предательства, а у кого просто не было выбора.

Моя кровь также пролилась в единый поток, но цвет она имела серебристо-розовый. Словно клей, она скрепила воедино кровь остальных участников ритуала, превращая её в единое существо. Я чувствовал, как в груди нагревался мой розовый осколок магии Рассвета, постепенно начиная жечься. Но слишком много сейчас было поставлено ан карту. Из четырёх образцов крови образовалась самая настоящая змея с розовыми чешуйками и багрово-чёрным отливом, которая принялся обнюхивать стоящих со связанными за спиной руками мольфаров.

Змея двигалась медленно, с леденящей душу грацией. Её раздвоенный язык касался лиц, рук, волос пленниц, и каждая из них замирала, когда тень змеи падала на неё. Слышалось только прерывистое дыхание да стук собственных сердец, отдававшийся в висках.

Они не причитали, не выли. Но, что удивительно, треть из них дёрнулась и попыталась опуститься на одно колено. Оборотни взглянули на меня вопросительно, и я кивнул, разрешая мольфарам выполнить задуманное. В моём кивке не было милосердия — только понимание: эти женщины выбрали свой путь, и сейчас они готовы принять его последствия. Те опустились на колени и склонили головы.

— Признаём вину и открываем сердце, — произносили они по очереди хриплыми, срывающимися голосами, в которых, однако, не было мольбы о пощаде, только суровая решимость. — Мы пытались спасти своих детей. Мы знали, что в любом случае нас ждёт клинок и уничтожение. Орциусы не спасли нас в прошлый раз, как в этот раз не пожалели бы и Пожарские, проведи мы армию австро-венгров через Карпаты вглубь империи. Поэтому мы решились умереть сами и дать надежду детям.

Но, что удивительно, змея, обнюхав их и лизнув окровавленные руки, спокойно проследовала дальше, не тронув их. Алые искры, срывавшиеся с её языка, гасли, не коснувшись их кожи, и на лицах этих женщин, сквозь пелену слёз, проступило изумление, неверие, а потом — робкая, ещё не осознанная до конца надежда.

А вот остальные две трети… Те вращали глазами, фыркали, возмущались и кричали, что они здесь ни при чём, они не виноваты, это всё другие, их заставили. Их голоса срывались на визг, они выли в пастях оборотней, боясь пошевелиться дабы увернуться от приближающейся змеи, но та была неумолима. Змея впивалась в открытый участок кожи и впрыскивала огненный яд до тех пор, пока мольфары не начинали гореть. Сначала тихо, едва заметным тлением под кожей, а потом всё ярче, ярче, пока пламя не вырывалось наружу, пожирая плоть и кости. Причём начинала воспламеняться кровь в их жилах, превращаясь в огненный смерч. Крики их были ужасны — в них смешались боль, страх, ярость и предсмертное отчаяние. Оборотни отступили на шаг от своих