и она тоже принесла мне три клятвы, которые вы все слышали. Так что ничего не разболтает. Да и не до того ей сейчас.

Императрица издала неопределённое мычание и вновь уставилась на лавовую змею. Взгляд её стал каким-то… голодным, что ли. Признаться, если бы на меня так посмотрели, я бы, наверное, забеспокоился. Мария Фёдоровна словно пирожное в кондитерской лавке увидела, столь плотоядным был её взгляд.

— Ладно, — бабушка решительно шагнула вперёд, отодвигая меня плечом. — Если уж у тебя такая дружная компания здесь подобралась… А ну-ка, пододвинься, дай посмотрю, что можно сделать. Всё-таки у меня опыта чуть побольше будет.

Я безропотно уступил место мастеру. Елизавета Ольгердовна склонилась над императрицей, профессиональным движением приподняла ей подбородок, заглянула в рот, поцокала языком. Минуты две она изучала повреждение, после чего выпрямилась и повернулась ко мне.

— Смотри сюда, — скомандовала она перед тем как открыть рот. — А теперь посмотри, как у меня всё сделано. Поскольку ты у нас иллюзионист хороший и с фантазией у тебя всё в порядке, попытайся на вид повторить то же самое, что видишь у меня. Хоть немного проще будет ориентироваться.

Надо было видеть глаза императрицы. Она смотрела на княгиню Угарову с открытым ртом — в прямом и переносном смысле — и в этом взгляде читалось такое уважение и благодарность, будто бабушка предложила не просто наглядное пособие, а собственную жизнь отдать.

Я замер между двумя женщинами. У вас бывало такое, чтобы женщина стояла перед вами с открытым ртом и молчала? И не одна, а две сразу? Вот и я понимал, что это в первый и последний раз в моей жизни происходит подобное чудо.

Но чудеса чудесами, а работать надо.

Перво-наперво пришлось обновить рану. Императрица вздрогнула всем телом, когда я иллюзорным скальпелем коснулся живых тканей, но даже не пискнула. Только крупные слезы покатились по щекам, да кровь брызнула во рту. А затем началось самое сложное.

Я творил, то и дело сверяясь с «наглядным пособием», языком бабушки. И понял одну простую истину: нихрена это не просто. Видеть и примерно представлять, как работает тот или иной орган — это одно. Повторить его интуитивно, в точности, с первого раза — совсем другое.

Именно поэтому мы с бабушкой всегда работали в паре. Она показывала мне весь процесс до мельчайших подробностей, а я, изучив его, гораздо быстрее воспроизводил. Но сейчас наглядное пособие было статичным и далеко не в разрезе, а пациент — живым и страдающим.

С первой попытки вышло криво.

Со второй — слишком рыхло.

С третьей — переборщил с плотностью структурой вкусовых сосочков.

С четвёртой — недоразвил сеть нервных окончаний.

Лишь с пятой попытки, когда магия во мне была уже на последнем издыхании, я создал нечто удобоваримое. Императрица за это время превратилась в одну сплошную муку. Рот был открыт, слёзы текли ручьём, она мычала, пытаясь то ли застонать, то ли что-то сказать, но каждый раз натыкалась на очередной результат моих трудов и замолкала.

Держалась она стоически.

С последней попытки, на последних крохах резерва, я закончил формирование и отшатнулся. Императрица кое-как захлопнула рот, прислушалась к себе, пошевелила языком… и вдруг выдохнула:

— Кого другого жа такие мучения я бы жаживо жаморожила. А ваш, Юрий, рашчеловать готова.

Говорить получалось чуть шепеляво, но само наличие речи уже было прогрессом.

— Моя будущая супруга, боюсь, не оценит, — хмыкнул я, покосившись на тень, где всё это время стояла Эсрай.

Эсрай не вмешивалась, но наблюдала за всеми моими попытками с чуть склонённой набок головой. Когда я упомянул её, она бесшумно вышла из тени, чмокнула меня в щеку и улыбнулась:

— Умеешь ты заводить связи в высших эшелонах власти. Мне бы у тебя поучиться, — а после альбионка обернулась к императрице и задала невинным тоном вопрос: — Что вы там говорили о клятве сразу после восстановления языка?

* * *

Как я и ожидал, к моменту, когда императрица окончательно вернула себе возможность говорить, градус её эмоций зашкалил.

Первое, что я услышал, когда она отошла от шока и послушно принесла клятву о неразглашении, было:

— Я им устрою! Я им всем устрою ледниковый период! Они в своих Карпатах вмёрзнут в лёд и сдохнут все до единого! Станут живым памятником сами себе! Удумали такое, сволочи, клятвопреступники!

— Стоп, — я поднял руку, останавливая этот поток праведного гнева. — Мария Фёдоровна, запомните и потом не говорите, что не слышали от меня предупреждения. Если вы планируете уничтожить целую народность без разбора, включая детей, я в этом участвовать не буду.

Императрица замерла с открытым ртом. На лице её отразилось искреннее изумление.

— Но как же? — выдохнула она. — Ингвар Угаров… вы же сами!..

— У Ингвара Угарова не было выбора. А у нас он будет, — твёрдо сказал я.

— Какой? Они предали нас! — почти выкрикнула она. — Они клятву нарушили!

— Вот именно. Кто предал конкретно вас? Кто был в курсе происходящего и участвовал в заговоре? Это определит клятва крови. Если я не ошибаюсь, старейшины мольфарских родов приносили вассальную клятву как Орциусам, так и Пожарским. Я прав?

Императрица нахмурилась, всё ещё не понимая, к чему я веду, но кивнула.

— Так вот, — я шагнул ближе. — Мы не будем устраивать ледниковый период. Мы соберём всех старейшин мольфарских родов и призовём их к ответу за клятвопреступление. Клятва сама определит и силу, и меру наказания. Не вы на эмоциях, не я, а клятва, данная ими кровью.

— Но как? — растерянно спросила она. — Они же обманули её однажды! Заставили нас перебить друг друга!

— За некоторые клятвы можно призвать к ответу, — пояснил я. — Если знать как. И хвала богам, что клятва кровью — один из таких вариантов. Я подскажу, что вы с сыном должны будете сделать. Вы выступите от лица Орциусов, призывая к ответу тех, кто предал. Андрей Алексеевич выступит от лица Пожарских. А я… я просто прослежу, чтобы всё было справедливо.

Императрица смотрела на меня долго, очень долго. Потом перевела взгляд на бабушку, стоявшую рядом, на Эсрай, на огненную змею вдалеке, укрывающую её сына… И медленно кивнула.

Глава 19

Он брёл, и тьма дышала в затылок.

Она была не просто отсутствием света, она была субстанцией, липкой и тягучей, как ледяная патока. Она облепляла веки,