– И что Аркашка сделал с расписками? Он, вероятно, отвез их жене Всеволода. – Должна же я извлечь пользу из двоеженства отца моих двоих детей. – Бронников, мимо вас никак не мог пройти этот скандал, и не прикидывайтесь, я никогда не была женой Всеволода, мои дети незаконнорожденные, если вы меня разыскивали, то видели, во что превратилось мое имение… Отправляйтесь к жене, спрашивайте с нее! – я пожала плечами и приготовилась уйти, момент был подходящий, пока Бронников не нашелся с ответом.

Аркашки и след простыл, обрывки расписок собрали крестьяне и пустили на растопку – лето летом, но готовили в печах, и за черновиками Софьи охотилась вся дворня. Софья редко что-то отправляла в окончательный утиль, но если что-то было в сердцах разорвано на клочки и выкинуто, то крестьяне налетали, как пираньи, я даже наблюдала пару беззлобных драк. Безучастными были те, кому доставались остатки княжеской трапезы. В том числе я.

Никаких улик и никаких следов.

– Постойте, Любовь Платоновна! – Бронников ловко заступил мне дорогу, а я – куда я могла удрать с животом. – Мне передали, что Аркадий по вашему распоряжению…

Он схватил бы меня за руку, но люди на перроне на нас смотрели, и мне их присутствие придавало смелости. Вмешиваться никто не станет, кто знает, как здесь квалифицируют нападение на офицера, но и у Бронникова не выгорит ничего.

– Вам натрепали, Бронников, – поморщилась я как можно более убедительно, делая назад пару шагов. – Мне, право, жаль, что кто-то обошелся с вами столь… непорядочно, но вам к… – как зовут законную жену моего незаконного мужа? Не помню. – Не ко мне с этими расписками, ради Хранящих.

– Суд, – веско заявил Бронников, становясь мрачнее тучи и тоже отступая, – после ваших обещаний будет на моей стороне, Любовь Платоновна.

А вот это возможно, учитывая, что по голословному заявлению матери меня чуть не упекли в острог. Языком Любови надо было мести меньше, дуре.

– Обращайтесь в суд, – милосердно позволила я. Нет человека страшней матери двоих детей, имела бы я эти двенадцать кусков, никому не отдала, хоть судебным приставам, хоть рэкетирам с паяльниками. На двенадцать кусков я могу порвать Бронникова – я уже невероятно близка к тому.

– Есть свидетели, я узнаю, с кем вы расплатились, – прошипел он, снова наступая, но я не двигалась, не позволяла ему почувствовать себя хозяином ситуации. – Ваше слово не стоит ничего, но вас принудят его держать. Что у вас осталось, кроме траченой юбки? Пара полудохлых от старости баб? Невелик навар, тогда долговая яма. Как вам, Любовь Платоновна?

Он остановился, потому что дальше мог только сбить меня с ног, а я с животом была весьма проблемной противницей.

– Ради чего Всеволод это все делал? – отчаянно спросил Бронников словно себя самого. – Кого ради, к чьим ногам бросил молодость, деньги, свободу? Умный же человек, связался с алчной, бессовестной… Он из-за вас, дряни бесстыжей и ненасытной, на каторге, а вы его имя втоптали в грязь. Шли бы, по старой памяти, к купчине немытому в содержанки, Любовь Платоновна. За вас, порченую, много не дадут, но все теплее в постели, чем в каземате. А я вас там, Хранителями клянусь, сгною.

– Я подумаю, – абсолютно серьезно сказала я, и на меня пала тень.

Ни Бронников, ни я голоса не повышали, расслышать нас не могли, люди столпились, но кто я, чтобы лишать их зрелищ. Севастьянов остался с Анной, и почему он явился, я не знала, его не касался разговор.

– Что за дело у вас к Любови Платоновне? – процедил он, в упор глядя на Бронникова, и я ощутила неприятный холодок. Со мной Бронников не вступил в открытую конфронтацию, а вот с Севастьяновым мог.

– Пустое, сударь, – отмахнулся Бронников, мгновенно подобрев не от испуга, а от того, что с ним заговорил человек, как он считал, рассудительный и здравомыслящий, не чета истеричной бабе на сносях, с семью пятницами на неделе – заплачу, не заплачу. – Не имею чести знать вас, но супруг Любови Платоновны мне проигрался… Вот расписка, а Любовь Платоновна все упрямится.

Севастьянов перевел внимательный взгляд на меня, и я подумала – с него станется уплатить. Эти дворяне с их малахольными принципами, не мои это деньги, но – нет, только не поощрение бездарного времяпрепровождения, которым здесь поголовно страдали все, кроме крестьян. Я понимала мужичью забаву «стенка на стенку», дуэли и карты – нет.

– Я, Иван Иванович, ни о каких долгах ничего не знаю, – покачала я головой, – господин Бронников зря потерял время.

Бронников не спеша развернул перед Севастьяновым лист, и я аж вытянулась на цыпочках, пытаясь разобрать, что там написано. Сумму я прочитать успела, Бронников не соврал, но он и так-то не сказал ни слова лжи, если быть до конца честной.

Но есть у честности два конца: выгодный мне и невыгодный.

– Знать ничего не знаю, – повторила я, указывая пальцем на расправленную бумагу. – Кто расписку давал, тот пусть платит.

В Севастьянове сейчас взыграет д’Артаньян, и всеми правдами и неправдами, изворачиваясь, как червяк на крючке, призвав все свое красноречие, которого не было отродясь, я буду убеждать его, что деньги тратить на чужую распущенность – идиотизм. И, вероятно, не смогу убедить, потому что дурь у дворян в мозги с детства вколочена. Разочаруюсь в нем, а как иначе, зато мне станет немного проще жить.

– Покиньте перрон, сударь, – миролюбиво попросил Севастьянов, готовясь меня увести.

Коса на камень нашла внезапно, но ожидаемо. Бронников, как любой игрок, сам кругом задолжал и потому цеплялся за каждого своего должника как за соломинку, а какова еще жизнь картежника, она не сахар. Он не выдержал, схватил меня за запястье, и Севастьянов, не размахиваясь, впечатал ему кулак в скулу.

Он никогда не узнает, сколько бы времени ни прошло, что я думаю про карты, честь, дворянское слово… Хорошо поставленный удар – лучшая дипломатия, и мало кто так умеет: вовремя, точно и наповал.

– Простите, Любовь Платоновна, – нимало не смутился Севастьянов. Он потирал кулак, я с удовлетворением смотрела на синяк, наливающийся над бакенбардом Бронникова.

Он эту партию проиграл, но натура требовала реванша. Сообразив, что силы неравны, Бронников скорчился на перроне, изображая бессознательность. Люди подбежали ближе, всем хотелось посмотреть из партера, и проворно, подсобляя себе колотушкой, в первый ряд протолкался дед Семен.

– Жуков, Свиридов, помогите господину офицеру, – распорядился Севастьянов, и железнодорожники лениво шагнули вперед – охота была возиться, но дед Семен вызвался первый и, повиливая мосластым задом, подбежал к разом застывшему Бронникову. Он уже